«Prolegómenos al libro Carne» — вторая книга Китти Сандерс

Много бутылок вина и крепкого алкоголя назад мой издатель предложил мне встретиться и обсудить выход книги «Carne». Он довольно сильно затягивается, поскольку я добавляю кое-какие интересные вещи, а корректор, в свою очередь, с трудом может продраться через огромный сложный текст.

Подумав и покрутив ситуацию, мы решили срубить денег сделать книгу, которая бы в сжатой форме излагала философско-культурный посыл «Carne», рассказывала о сути моего исследования и параллельно служила бы философским введением в основную книгу. Я согласилась и села её писать. Работать пришлось ударными темпами, я дико устала, но таки сделала довольно сложный текст, написанный на стыке публицистики, либертарианского эссе, философско-социологического трактата и памфлета, направленного против этатизма, «социального государства» и деприватизации женщин. Книга называется «Prolegómenos al libro Carne».

prolegomen1

Тема всё та же, что и в «Carne» — проституция, индустрия для взрослых, миграция: минусы, плюсы и варианты решения проблем, сопряжённых с отраслью. За основу я взяла несколько ключевых тезисов, связанных с идеями собственности на себя, жертвоприношения-потлача, приватизации и деприватизации индивида посредством передачи его в «общественную» (что фактически означает — государственную) собственность; кроме того, разобрала ряд новых левых идеологем, формально связанных с «антикапитализмом» и «теорией излишков», а реально — с обобществлением людей и уничтожением индивидуальности (далее — обширная цитата из новой книги):

Очевидно, что жертвоприношение, будь оно представлено в виде раздаривания или уничтожения, возможно в условиях отсутствия частной собственности на раздариваемое и уничтожаемое. Собственность должна быть либо изначально коллективной (т.е. ничейной), либо отчуждённой (экспроприированной, национализированной), чтобы её можно было уничтожить, не раскалывая общество и не сталкиваясь с противостоянием со стороны владельцев этой собственности. В конце концов, уничтожение «излишков» собственности возможно лишь тогда, когда есть некий регламентирующий орган, определяющий, когда имущество становится излишним, подлежит изъятию и принесению в жертву. Или когда собственность не принадлежит никому конкретно, а значит, с определённой точки зрения, её уничтожение или распределение поровну — «справедливо».

Более того, уничтожение и распределение излишков делаются чем-то близким, схожим. Они становятся двумя сторонами одной медали: «излишек» в обоих случаях рассматривается как нечто нетривиальное, неправильное и «свалившееся на голову». И перераспределение, и уничтожение ликвидируют этот излишек, озадачивающий правящую бюрократию самим фактом своего существования. Излишек пугает их тем, что он может стать ступенькой к свержению или как минимум уменьшению роли этой бюрократии, в руках которой находится весь распределительный аппарат. Если многие начнут производить излишки — они вскоре додумаются и продавать их, а это сделает «государство», функция которого в архаических обществах (и не только) сводится в основном к религиозной ритуалистике, войнам и перераспределению, ненужным.

Следовательно, излишку нужно было придать антиобщественный, шокирующий статус. Его нужно было сакрализировать, табуировать, вывести из сферы обычных социально-экономических отношений, создать условия, в которых исключительным правом на соприкосновение с этим излишком обладает только правящая бюрократия. Фактически, излишек подлежал экспроприации для того, чтобы люди не смогли самоорганизоваться посредством рыночных отношений. Несложно заметить, что эта архаическая практика была в полном объёме усвоена левыми движениями XIX-XXI веков. Она стала более сложной, государства — более массивными и тотальными, а риторика из религиозной превратилась в социальную, однако изъятие и перераспределение «излишков», навязываемая «порочность богатства» и даже «порочность идеи собственности» — это отголоски архаичных ограничительных, этатистских, антирыночных и дискриминационных практик, которые на протяжении веков и тысячелетий мешали прогрессу и развитию человечества. Изымая ресурсы, произведённые людьми, и перераспределяя их, государство выполняет ту же функцию, что и жрецы, осуществлявшие потлач: оно как бы берёт «порочный излишек», и, пропуская его через себя, нормализирует, легитимизирует его и распоряжается им по своему усмотрению (при этом значительная доля экспроприированного оседает в карманах бюрократов, голосующих за национализации и высокие налоги). Фактически, государство в этом вопросе действует как паразит, наделённый неприкосновенным религиозным статусом.

Совершая экспроприации, оно осуществляет двойное зло. С одной стороны, оно грабит людей и усиливает коррупцию, улучшая благосостояние бюрократии; вся социальная риторика строителей «сильного государства» — не более, чем пропаганда; фашизм, советский коммунизм, маоизм и более современные венесуэльское боливарианство, аргентинский киршнеризм и никарагуанский сандинизм демонстрируют лишь вопиющий грабёж граждан государственными органами под предлогом «социального государства», которое на самом деле погружает бедных людей в ещё худшую нищету. С другой стороны, оно разрушает институт собственности и уничтожает рынок, тем самым лишая общества возможностей — ведь устойчивый институт частной собственности является базовым принципом любого развитого общества. Люди, живущие в условиях имущественной зыбкости, теряют мотивацию к обучению, развитию, конкуренции, улучшению уровня жизни. Такие государства погружаются в депрессию или хаос, как Аргентина при Киршнер, или Венесуэла при Мадуро. Настроения в обществе делаются криминально-деструктивными, а основным мотиватором делается зависть и ненависть, ведь если имущество нельзя приобрести нормальными методами, то его следует либо украсть, либо изничтожить.

В «Пролегоменах», как и в «Carne», я доказываю, что женщины из индустрии для взрослых очень часто оказываются вовлечёнными туда в силу исторически сформировавшегося механизма присвоения государством граждан и обращения их в полную госсобственность. Опираясь на многочисленные факты принудительного государственного исключения женщин из рынка труда, собственности и зачастую даже образования, я рассказываю об экспроприации значительного процента женщин, жизненно необходимых государству для воспроизведения населения, и демонстрирую, что индустрия для взрослых является частью этого механизма присвоения. Именно поэтому государство предпринимает настойчивые попытки криминализировать эту сферу (если государство криминализирует и запрещает некий сегмент рынка, то оно, скорее всего, желает установить собственную монополию в этой области, и теневым образом пополнять бюджет — так в России функционируют рынки оружия, секс-услуг и наркоты, обеспечивающие несколькомиллионную армию разнообразных полицейских сил; аналогичным образом в Штатах разведка кормится с наркотрафика.) Именно поэтому государство формирует культурно-образовательную парадигму таким образом, чтобы женщины из индустрии для взрослых воспринимались как нечто отвратительное и наполненное грехом и мерзостью.

В том случае, если государство легализует секс-индустрию, этим тоже не следует восторгаться и считать, что оно отвязалось и стало «честным». На примерах европейских стран я показываю, что легализация связана скорее с этно-идеологическими и миграционными изменениями в политике: на роль бесправных жертв государства в Европу стали массово «претендовать» девушки из новых поколений мигрантов, которые массово подрабатывают в проституции, но, будучи частью этнорелигиозных землячеств, всеми силами это скрывают, дабы избежать позора или «убийства чести». Именно они заполнили те 60-70% объёма всей индустрии, которые находятся в самом низу и где процветает основной беспредел, несоблюдение контрактов и тд. Несоблюдению контрактов, кстати, тоже посвящена часть одной из крупнейших глав.

Такая картина характерна не только для Европы, где мигрантки в основном придерживаются мусульманского мировоззрения, но и для Латинской Америки: например, в Доминикане, Бразилии и Аргентине очень многие гаитянки работают в проституции, однако они ни на каких условиях не пойдут регистрироваться, потому что их начнёт отвергать собственная община. Девушки, однако, продолжают работать и прокармливать таким образом своих родителей или парней, которые, в свою очередь, обеспечивают устойчивость и «традиционность» общины, а также её закрытость и геттоизированность, что крайне выгодно государственной бюрократии, с давних времён обожавшей концепцию гетто, т.е. компактной территории, на которой проживает выключенное из рынка меньшинство, контролирующее само себя и занимающееся в основном бесправным тяжёлым трудом и криминальной деятельностью, пополняющей теневой бюджет государства. Таким образом, государство-Левиафан как бы вступает в негласный сговор с общиной, формирующей гетто, и кровь, которой скрепляется этот договор power sharing’а, часто принадлежит женщинам — представительницам этих общин.

14736452_232349157198470_5302390057536061440_n

Вообще я уделяю довольно много внимания взаимосвязи между адалт-индустрией, нелегальной миграцией и государством. На многих исторических примерах я рассказываю о том, как криминализация секс-индустрии и манипуляции с государственными границами превратили её в источних доходов для государства, а женщин, работающих там — в собственность государственной бюрократии. В книге вскрываются методы, которыми государство экспроприирует женщин из секс-индустрии (прямая криминализация, создание дискурса отвращения, разные типы социально-экономической изоляции) и причины, по которым оно так поступает. Много пишу про губительность левых практик и либертинажа, рассказываю, как формально «освобождающая» либертинская риторика (обожаемая сутенёрами) и политика (см, например, Бразилию) ухудшает реальное состояние дел. При этом запретительная тактика любого вида также усиливает государство, раздувает его и ставит большое количество граждан под его контроль. На самом деле, с позиций экспансивого государства, стремящегося подчинить себе частную жизнь людей, абсолютно не принципиально, кто криминализирован — проститутка, клиент, или они оба. В любом случае будет теневой коррупционный доход, повод отвлечь внимание людей от других проблем (например, изнасилований и поджогов автомобилей, осуществляемых некоторыми… скажем, политически активными меньшинствами), усиление контроля государства над обществом. На первый взгляд, особенно когда этот взгляд принадлежит внешнему наблюдателю, даже близко не представляющему себе, каковы реальные правила игры в том мире, который он пытается «анализировать», избиваемые и унижаемые девушки выигрывают от того, что на них обращают внимание и начинают помогать. Но в конечном итоге эта «помощь» выходит боком всем, а у избиваемых и унижаемых просто слегка меняется цвет кожи и появляется акцент — т.е. в «низовую» проституцию вливаются новоприбывшие девушки из Африки, Восточной Европы и Ближнего Востока, которые будут приниципиально «держать удар» и терпеть, но не оповещать государство о своём существовании и характере работы.

Для государства это двойная выгода: оно продолжает получать теневые доходы от «нижних 70%» индустрии для взрослых, которые вытесняются в подполье, а с «верхних 30%», которые особо никогда не скрывались и поддерживали сравнительно неплохие условия для девушек, оно начинает стричь гораздо большие суммы, чем раньше. Тем самым уничтожаются наиболее «безопасные пространства» внутри индустрии для взрослых, благодаря которым, например, лично знакомая мне девушка, мать четверых детей, может позволить себе полностью оплачивать им образование (частные школы, форма, прачечная, еда, учебники, откладывает старшей дочери на университет), а более грязные, теневые и коррумпированные — продолжают работать, только на ещё более жутких условиях. Яркий пример — уничтожение «бесстыдных заведений» на Кубе после «победы революции» и в Венесуэле после Переса Хименеса. Яркие пафосные стрип-клубы, обшитые, образно говоря, парчой и золотом, разнесли под завывания о достоинстве и революционном сознании. Только вот проституток на Кубе потом в лагеря отправили, вместе с «буржуями» и «извращенцами» (в основном лесбиянками и геями), за что Кастро официально извинялся в 2010, кажется, году. А в более гуманной Венесуэле их просто отпустили на вольные хлеба, пытались помочь им от всей социал-демократической общественной души, только они через несколько лет либо перемёрли, либо превратились в развалины, потому что были вынуждены идти работать на улицы (даже модели и танцовщицы, которые до этого не занимались сексом за деньги). Учитывая тот факт, что после свержения Переса Хименеса экономическое процветание, направленное на улучшение жизни людей, закончилось, люди стали жить похуже. В результате девушки стали пытаться добрать количеством клиентов, ну и всё — сифилис, нищета, бараки, спасибо, товарищи, что свергли кровавого тирана и освободили простую венесуэльскую женщину от гнёта.

Также в книге я рассказываю об идее «профсоюзов секс-работниц». Разумеется, громлю её полностью, потому что, во-первых, худшее, чем можно помочь рабочему — это повесить ему на шею профсоюз; а во-вторых, эти «профсоюзы» постоянно «почему-то» лезут возглавлять то трафиканты, то сутенёры, то держатели каких-то сомнительных сайтов, на которых куча несовершеннолетних онлайн-моделей засовывают в себя огурцы.

Рассуждая о том, что же делать, я прихожу к малоутешительному выводу: на нашем веку проблема вряд ли исчезнет. Криминализация, равно как и легализация, не принесут желаемого эффекта: адалт-индустрия слишком прочно спаяна с коррупционно-теневыми институтами государства. Далее цитирую перевод завершающей главы книги:

Как избежать этого, и можно ли вообще справиться с этим злом? Я не думаю, что его реально устранить целиком. Однако это зло можно минимизировать, укрепляя институты собственности, снижая уровень зарегулированности, поставив государство под контроль гражданского общества, рынка и неправительственных организаций, которые хорошо зарекомендовали себя и имеют хорошую репутацию. А кроме того — создав условия, в которых открыть своё дело (индивидуальное или семейное) — выгоднее, чем идти более маргинальным путём. Лично я бы сделала ставку на усиление роли и полномочий старых гуманитарных институтов, которые делают очень много для спасения девушек. Например, католические и протестантские фонды реально помогают проституткам, беженкам и нелегалкам — я лично много раз наблюдала эту картину. При этом они обыкновенно способствуют укреплению института собственности.

В конечном итоге я пришла к тому же выводу, к какому приходят самые разные исследовательницы, для которых благосостояние, здоровье и личности женщин важнее каких-то идеологических ярлыков. Считая современное состояние индустрии для взрослых деструктивным и опасным для многих женщин, работающих в ней или вовлечённых туда обманом, насилием или как-то ещё, я, однако, далека от идей криминализации или запрета, которые повлекут за собой ещё худшие последствия и окончательно изолируют индустрию для взрослых, превращая её в коррупционно-рабовладельческую кормушку для бюрократов, как это не раз случалось в Азии, Африке и карибских странах. Легализация, однако, тоже не выход.

В современных условиях нужны декриминализация, дерегуляция, ликвидация государственно-коррупционного контроля (как через криминально-сутенёрские, так и через профсоюзно-легалайзерские структуры), прекращение «порноизации» культуры и восстановление определённых консервативных социальных традиций, направленных на расширение количества частной собственности и вовлечение женщин в нормальную рыночно-профессиональную деятельность. Т.е., фактически, нужно устранение государства из ряда важных сфер и склонение общества в сторону правоконсервативных идей, что на сегодняшний день выглядит, увы, не очень реалистично (далее цитата из книги):

Декриминализация проституции и вообще индустрии для взрослых чрезвычайно важна; в этом сходятся исследовательницы самых разных, зачастую — совершенно противоположных взглядов. Я, например, пришла к выводу о важности декриминализации со своих консервативных рыночных позиций. К такому же выводу пришла Андреа Дворкин — левая радикальная феминистка, писавшая: «…для нас как для женщин наилучшим решением была бы декриминализация проституции. Её нелегальность оставляет наиболее обездоленных из нас полностью беззащитными перед этим наиболее кошмарным видом насилия и эксплуатации со стороны сутенёров, порнографов, профессиональных покупателей и продавцов живого товара. Но также для нас как женщин не менее важно, чтобы проституция не была легализована. Иными словами, законов против проституции быть не должно, как не должно быть и законов, регулирующих ее». Отчасти похожую точку зрения высказывала доктор М.И.Покровская, придерживавшаяся консервативно-христианских взглядов, решительно осуждавшая проституцию, жившая в дореволюционной России и делавшая доклад для Российского общества охранения народного здоровья в 1899 году: «Уничтожение регламентации можно приветствовать, как (…) признание проститутки человеком».

Всего в книге 186 страниц, она содержит иллюстрации, в т.ч. эксклюзив из моего личного архива. Размер книги — 21.5х15 см. Купить можно будет в интернет-магазинах, в т.ч. в электронной версии.

Kitty Sanders, 2016

%d такие блоггеры, как: