Деревня окружает город?

Сегодня идея деурбанизации считается чем-то совершенно неприличным; единственное исключение — это если деурбанизирующиеся «дауншифтят», или переезжают в хипстерские экологические дома с прозрачными стенами, работающие на солнечных батареях. Многие говорят об «урбанизме», «создании комфортного городского общественного пространства», расширении городов, но мало кто упоминает деурбанизацию.

В действительности, именно непомерная урбанизация, сокращение сельскохозяйственных территорий, на которых работают фермеры, крестьяне, «латифундисты», и потеря авторитета землевладельцев стали одной из причин сильнейшего олевачивания всей мировой политики. Город по определению более «левый» и тоталитарный, нежели село. Это легко объяснимо: в селе избранная власть ходит рядом с вами, отдыхает там же, где и вы, и половина жителей — родственники друг другу. Дотянуться до горла власти можно, просто протянув руку.

city_vs_country_comp

Власть в городе, напротив, жёстко отделена от населения, и дотянуться до неё можно только с огромным трудом. Город (как политический, культурный и философский субъект, разумеется) продвигает идеи, немыслимые в селе: например, запреты оружия, вегетарианство/веганство, запрет физического насилия, либертинаж, отказ от самодисциплины. В городе распоряжаются физически слабые, эмоциональные, достаточно образованные, но страдающие комплексами перед более сильными, люди. Это не значит, что в городе живут только такие — вовсе нет, «слабых и эмоциональных» вообще может быть меньшинство, однако именно они будут задавать там повестку, контролируя прежде всего интеллектуальную жизнь и систему образования: «безопасность вместо свобод», «борьба с несогласными во имя общественного спокойствия», «всё, что угодно, лишь бы не лишиться комфорта», «даёшь Единственно Верный набор Прогрессивных Идей во всех школах и университетах». Умело манипулируя, вбрасывая идеи «приоритетности слабых и угнетённых» и «необходимости социальной ответственности», устраивая истерики на почве «безопасности детей», наркотиков, гражданского оружия, крупных собак, они постепенно приступят к формированию «всемогущего правительства» (с) Мизес, в которое смогут влиться. В результате у «властителей городских дум» в головах формируется весьма странный набор идей, сочетающий в себе либертинаж, софт-тоталитарную ненависть к инакомыслию, оголтелый прогрессизм, «помощь угнетённым» («добро пожаловать, исламские беженцы»), ненависть к агрессии (слабые и эмоциональные люди её не выносят) и стремление как можно сильнее увеличить «безопасность» путём передачи центральной власти как можно большего количества свобод. Чтобы она, власть, разобралась с элементами, не вписывающимися в дивный мир без агрессии, насилия и инакомыслия.

В статье я, разумеется, не хочу противопоставлять город и деревню — это уже сделано задолго до меня. Напротив, я выступаю за «солидаризацию» города и деревни и прекращение стигматизации последней. Под «городом» и «деревней» я понимаю не какие-то конкретные населённые пункты, а прежде всего мировоззренческо-социологические категории. И под взаимодействием деревни и города я подразумеваю прежде всего взаимодействие философское, политическое и культурное, а не экономическое (экономически города и деревни и так взаимодействуют.)

Концепция «деревня окружает город» считается, с одной стороны, слишком радикальной; она связана в основном с политическими и военными практиками красного Китая и полпотовской Кампучии. Но в таком виде она хотя бы сравнительно обсуждаема; «левая Академия» из прогрессивных университетов любит поговорить насчёт того, как приятно мочить эксплуататоров и разваливать империалистических хищников. С другой стороны, она рассматривается, как неприличная, если её пытаются вывести из ультралевого дискурса и трактовать в правом или хотя бы романтически-нейтральном ключе. Даже в смягчённом виде социологическая парадигма, в рамках которой консервативная деревня «корректирует» и питает город, а город передаёт деревне технические достижения и поддерживает её, сегодня будет считаться «неприличной»: ведь, с прогрессистской точки зрения, деревня есть отсталость, традиционализм и косность, а город — вечный линейный прогресс.

От правых иногда слышно что-то на тему «восстановления села», но в основном они говорят об этом, как о сугубо экономическом шаге; причём даже сама формулировка показывает, что к селу они относятся как к объекту и всерьёз считают, что его нужно «заводить вручную», тогда как решение экономических проблем на селе очень сильно зависит от дерегуляции, снижения пошлин, доступности техники и удобрений, хорошей образовательной инфраструктуры, посвящённой сельскому хозяйству, закрепления за людьми права на землю и упрощения процедур приобретения этой самой земли. К сожалению, помимо распространённой проблемы с экономической близорукостью, мало кто из правых учитывает тот факт, что политическая концепция «деревня окружает город» вполне может трактоваться «справа» в политическом, культурном и социологическом ключе. И именно «правых» воплощений этой концепции в XX веке было больше, чем «левых», просто левые смогли их эстетизировать и вписать в список собственных культурно-социологических практик; первые же, как всегда, забили на систематизацию собственного международного опыта и ограничились рассказами о том, что это просто «естественный порядок». Я скажу больше: реальная правая «социология деревни» должна учитывать не только фактор собственно деревни, но и фактор городских трущоб. О «социологии трущоб» мы подробно поговорим в другой раз; сейчас же продолжим разговор о деревне.

Таиланд

В середине 1970-х в Таиланде «прогрессивная» левая университетская молодёжь начала буянить против правоавторитарного правительства и монархии под влиянием воспрявших ультралевых, начавших выходить из подполья под влиянием региональной ситуации (в регионе повсюду приходили к власти отмороженные коммунисты — Камбоджа, Лаос, Вьетнам). Таиланд устоял из-за «деревни» и трущоб. В столицу хлынули правые деревенские боевики-фундаменталисты из ลูกเสือ ชาว บ้าน («Тигры деревни»); к ним присоединились ультраправая роялистская организация Девятая Сила, а кроме того — Красные гауры, парамилитарная национал-популистская организация, состоящая из отчисленных студентов, криминальной гопоты из плохих районов, уголовников и экс-военных, уволенных за дисциплинарные нарушения. Всё это помогали оформить буддийские проповедники-монархисты, профессиональные военные, правые интеллектуалы, монархическая пресса и т.д.

5 октября 1976 года к Таммасатскому университету — одному из основных координационных центров левой и ультралевой оппозиции, подтянулись несколько тысяч боевиков из Девятой Силы, Тигров деревни и Красных гауров. Университет забастовал, его поддержали левые профсоюзы. Типичная картина — сегодня такое происходит повсеместно, от Чили и Мексики до стран ЮВА. 6 октября парамилитарес и полиция начали штурм университета. Закончив разбираться с коммунистами, правые вместе с военными и полицией двинулись к зданию правительства, вынудили премьер-министра Сени Прамота (правоцентриста и относительного либерала по убеждениям) уйти с поста.

8 октября премьер-министром Таиланда стал крайне правый монархист Танин Краивичьен. Проект распространения коммунистической революции в эту страну провалился.

Индонезия

Я уже писала об этой стране; напомню лишь общие моменты. После получения Индонезией независимости, к власти в стране пришёл Сукарно — идейный национал-социалист, который жёстко воевал с «западной заразой», обанкротил множество торговцев книгами, кинотеатров и тд, запрещая западные фильмы и литературу. Также он развалил и без того слабую медицину, полностью угробил экономику, резко ухудшил жизнь населения и породил огромное недовольство своей политикой. К этому следует добавить довольно свирепую цензуру и репрессии против инакомыслящих. В 1965 в Индонезии начались события, которые в итоге привели к власти генерал-лейтенанта Сухарто, проводившего правонационалистическую политику. Его приходу к власти, однако, предшествовали масштабнейшие, организованные «на местах» (часто без влияния армии) репрессии против коммунистов. Именно этот «народный удар» по левым полностью разрушил их политическую инфраструктуру и уничтожил их, как политическую силу. Кто же участвовал в репрессиях? В крупных городах это был бизнес, обиженный на Сукарно. Криминально-гангстерские структуры, как крупные синдикаты, так и «банды с раёнов», и просто люмпен-молодняк с окраин. Деятели криминальных структур назывались preman, и имели давние традиции сопротивления: они в своё время вполне успешно бодались даже с колониальными «хозяевами». Сам термин preman происходит от голландского vrijman («свободный человек»). Не стоит, однако, думать, что они занимались только криминалом. «В миру» многие из preman были мелкими бизнесменами, держателями видеосалонов и маленьких кинотеатров, некрупными торговцами. Большинство из них разорились во время Сукарно, и естественным образом ушли в криминал. В ликвидации коммунизма в стране участвовали также студенческие антикоммунистические огранизации — KAMI (Союз действия студентов Индонезии), KAPPI (Союз действия индонезийской молодёжи) и KASI (Союз действия университетских выпускников Индонезии).

В провинции с коммунистами воевали рядовые оппозиционеры, правые молодёжные организации, националисты, местный криминал, жители бедных районов (особенно обедневших при Сукарно). В процесс также вмешались мусульмане, которые считали, что, воюя с коммунизмом, они сражаются с атеизмом и безбожием; однако, как это у них обычно бывает, в какой-то момент они начали атаковать и «неверных» — христиан. Исламский фактор после прихода к власти военных регулярно становился поводом для манипуляций, но в целом Сухарто и генералы практически полностью вырвали местному исламу клыки и ядовитые железы; Индонезия стала одной из наиболее плюралистичных стран в регионе и пережила мощнейшее культурное возрождение.

В армии шли внутренние чистки, т.к. многие офицеры симпатизировали коммунизму, однако, несмотря на это, многие военные тоже участвовали в антикоммунистических рейдах.

Сотрудничество режима с preman продолжалось почти до самого его конца. Можно сказать, что в Индонезии осуществлялся своего рода power sharing, за счёт которого внутри страны поддерживался значительный уровень свобод, как индивидуальных, так и «общественных» — индонезийская пресса, например, была одной из самых развитых и разнообразных в регионе.

Итак, индонезийский путч удался и создал невероятно самобытное общество во многом благодаря деревне, трущобам, криминалу и колоссальному количеству молодёжи.

Чили

Как я уже рассказывала, в ответ на беспредел ультралевых, которых развёли в стране Фреи и особенно Альенде, в 1971 году была организована антикоммунистическая Patria y Libertad. В неё входила как молодёжь из зажиточных городских семей, учившаяся в престижном Католическом университете, так и криминальные элементы, и представители смежных организаций (PyL принимала участие в антиальендевских забастовках дальнобойщиков, пересекалась с национал-синдикалистами, участвовала в работе Poder Femenino — правофеминистского координационного комитета, который курировал акции протеста, забастовки, касероласос, продумывал логистику, доставлял еду для нуждающихся, контролировал полевые кухни, кормившие протестующих.), и сельско-фермерские элементы, которые активно боролись с политикой Альенде как у себя на земле, так и в составе городских боевых бригад.

PyL ответила на начавшийся ещё в 60-е левый террор своим собственным, антикоммунистическим террором. Боевики «Родины и Свободы» избивали и даже убивали левых, занимались саботажем, занимались антиальендевской пропагандой. Когда к власти пришла Правительственная хунта, PyL самораспустилась. Помимо PyL, в стране действовали локальные, чисто крестьянские антикоммунистические группировки, отлавливавшие альендевских комиссаров в провинции.

После прихода к власти Пиночета, хунта немедленно начала реанимировать сельское хозяйство страны, проведя серию глубоких реформ и дерегулировав эту отрасль. В итоге за период 1974-1982 экспорт чилийской продукции вырос почти в шесть раз. Чилийские вина стали одними из лучших в мире (при том, что качество воды в стране зачастую оставляет желать лучшего), сельское хозяйство и пищевая промышленность стали высокотехнологичными отраслями национальной экономики. Экспорт сельхозпродукции, оценивавшийся в 250 млн. долларов в 1974, вырос до 1300 млн. долларов в 1987.

Земельная аристократия по сей день весьма влиятельна в Чили, и «деревня» там во многом «сдерживает город», многие граждане которого готовы «стремительно лететь к коммунизму» — это регулярно демонстрируют студенты и многие профсоюзы.

Аргентина

Начиная с Movimiento Nacionalista Tacuara и заканчивая Triple A, антикоммунистическая идеология в Аргентине привлекала молодёжь из университетов, спальных районов и трущоб, выступающую против социализма и пытающуюся синтезировать «правый перонизм». MNT равнялись на испанскую Фалангу, причём не столько франкистский, бюрократизированный её вариант, сколько на «революционный национал-синдикалистский», в духе Примо де Риверы, только они хотели добавить к фалангистским концепциям больше католического фундаментализма.

Triple A, или Alianza Anticomunista Argentina, курировал Лопес Рега, министр социального обеспечения, плотно сотрудничавший с криминалом, профсоюзами и всевозможными «внутренними», «потаёнными» аргентинскими структурами, которые практически не видны неприобщённым наблюдателям. Параллельно Лопес Рега интересовался оккультизмом и астрологией и держал под своим контролем импульсивную, эмоциональную и склонную к мистическим настроениям Исабель Перон. Аргентинский Антикоммунистический Альянс формировался из отправленных в отставку полицейских и представителей силовых спецподразделений, криминальной молодёжи из трущоб, студентов-антикоммунистов и провинциалов, прибывших «покорять столицу», но не устроившихся в жизни. Противостояние левым со стороны парамилитарного движения Triple A было весьма масштабным, масштабнее, чем в большинстве других стран континента.

«Деревня», т.е. фермеры и землевладельцы, и сегодня являются серьёзной оппозицией левым. При режиме Кристины Киршнер, которая, используя лозунг «фермеры — часть Аргентины, а не её собственники» (хотя они и не претендовали), серьёзно разрушила структуру сельского хозяйства, задушила его налогами, зарегулировала, ликвидировала конкуренцию на рынке, оставив возможность для работы нескольким крупным монополиям, сросшихся с государством. При этом она регулярно выводила своих проплаченных «сторонников» из профсоюзов и киршнеристских молодёжных организаций на «марши за реформы и Кристину», на которых «трудовые массы» «гневно клеймили» фермеров, бизнесменов, оппозицию и прочих «врагов народа».

В 2008 году аграрии устроили масштабную забастовку, перекрыв трассу и вызвав серьёзный испуг у правительства.

Другие случаи

fdnmujer

Девушка из Fuerza Democrática Nicaragüense — одной из старейших группировок Контрас

Я не планировала писать объёмную статью, поэтому подробно остановилась лишь на четырёх прецедентах. Можно было бы вспомнить и Гватемалу, и Колумбию, и США (где фермерские, «индустриально-рабочие» и про-республиканские штаты пока позволяют системе функционировать, а правым — приходить к власти), и Парагвай (где «деревня окружает город» в буквальном смысле, и благодаря этому правые там долгое время находятся у власти.), и Перу, где Альберто Фухимори смог победить могущественных оппонентов во многом благодаря трущобам и провинции. Отдельно я бы хотела упомянуть движение Контрас в Никарагуа. Я во многом не согласна с бойцами-контрас, поскольку они массово были против сомосизма и, скажем так, на избыточном «антидиктаторском» пафосе (я же считаю сомосизм одним из лучших режимов XX века — если, конечно, знать его реальные достижения, а не читать бредни про то, как Сомоса кормил анаконд и горных волков оппозиционерами-коммунистами.) Однако Контрас — это потрясающее явление: провинциальная и деревенская молодёжь, среди которой было огромное количество девушек (наследие сомосизма — династия Сомоса достигла колоссальных результатов в смысле прав женщин и женской самоорганизации), которая с оружием в руках выступила против ультралевого марионеточно-советского сандинистского режима. Это как редкий прекрасный цветок: кому-то может не нравиться его запах, но красота его форм и идеальное сочетание оттенков заставляет забыть о претензиях.

Организации, которые я описываю, совершенно не «святые». У них бывали и дурацкие идеологические ошибки, и слегка дикие для живущих в 2017 году людей взгляды. Но святых вообще мало, и это, как правило, отдельные индивиды, а не группировки. Однако многие из этих организаций действовали эффективно: они не допустили превращения своих стран в нищие территории, на которых осуществляется геноцид и прочая «классовая справедливость» с «уничтожением буржуазии и кулаков как класса». А как ещё можно действовать против исламистов, сендеристов, других ультралевых, готовящихся к городской герилье и захвату власти? Других способов нет. Безусловно, можно просто усилить разведку и полицию и ввести комендантский час — тогда уже через полгода вы будете жить при очень нехорошем режиме, и далеко не факт, что он устранит проблему, ради которой вы его приводили к власти: есть большой шанс, что два вида зла (этатизм и «угнетённые империализмом и неверными») договорятся и будут действовать в паре.

На мой взгляд, солидаризм и «возвращение деревни» — это куда более адекватный выход; «деревня», по меньшей мере, никогда не построит тоталитарной системы. К тому же подобные «инициативы снизу» обладают колоссальным стратегическим превосходством, которое, к слову, отмечали многие маоисты и вдохновлённые маоизмом террористы, типа Сендеро Луминосо: формальная власть находится далеко, она труслива, болтлива, раздираема парламентскими противоречиями, а кроме того, обязана действовать в рамках формальных процедур. Она существует в рамках чисто «городского» дискурса, «всё должно быть регламентировано, чтобы все могли мирно жить». Разумеется, это работает ровно до того момента, пока в систему не вводится элемент, играющий не по правилам. Террористы, сепаратисты, ультралевые боевики, даже обычная крупная банда отморозков в трениках — кто угодно. Они быстро захватывают несколько районов, показывают населению, что власть далеко, а они — вот здесь, совсем рядом, и, в отличие от власти, они могут себе позволить казни и пытки. Население пассивно переходит на сторону этой «неформальной власти», поскольку, во-первых, боится, а во-вторых, привыкло к комфорту, не имеет навыков сопротивления и ведения боевых действий. Очевидно, что против такой тактики, детально описанной Мао в «Стратегических вопросах революционной войны в Китае» и некоторых других работах, может сработать только похожая сила — то есть, вооружённая консервативная «деревня», которая тоже находится совсем рядом, и вполне способна противостоять опасным «новым игрокам» достаточно брутальными методами. При этом «деревня» хорошо мотивирована: она защищает свою землю и своих сограждан.

Итоги

Я хочу сказать, что бояться деурбанизации — глупо и недальновидно. Это скорее признак «оздоровления общества», нежели какой-то дурной симптом. Ничего ужасающего в «деревне» и «общине» нет, если это не какая-то сектантская община, живущая в глуши и отказывающаяся от телефонов, компьютеров и тракторов. Более того, западные проблемы последних 50-60 лет связаны именно с тем, что произошёл колоссальный перекос в сторону «города», причём не столько в сторону городской промышленности и предпринимателей, сколько в сторону университетов, где студентам дают в основном очень сомнительные доктрины различных левых социологов и экономистов, НПО и транснациональных структур.

Мне очень сложно представить себе «арабские районы», в которых насилуют женщин, где происходят убийства и откуда постоянно вылазят какие-то социальные паразиты, требующие больше денег и жгущие собственность граждан на Рождество, в стране, где столицу реально «окружает деревня». Ну погрузятся эти фермеры и их дети в автобусы, приедут в город и устроят любящим понасиловать, пожечь и пограбить «угнетённым» Джакарту 1966 года. К ним присоединится часть полиции и местный криминал, которому совершенно не интересно наблюдать, как угнетённые беженцы отнимают у него рынки и вообще хозяйничают на улицах. Добавьте ещё тысячи или даже десятки тысяч городских правых — фундаменталистов-христиан, националистов, которые тоже с радостью присоединятся. Проблема, в общем-то, будет решена за несколько дней. Узнав о событиях в каком-нибудь Ротерхэме, вся эта разномастная толпа просто раз и навсегда решила бы проблему пакистанских насильников-сутенёров и местных властей.

texas

Кадр из «Техасской резни бензопилой»

Обычно считается, что «деревня» по умолчанию страшнее и хуже любых городских инициатив, и на это активно работает культурная пропаганда: деревня — это «Техасская резня бензопилой», а город — это «Дьявол носит Prada». Однако это довольно глупые стереотипы. Я постоянно езжу по провинциям самых разных стран, знакома с кучей фермеров и аграриев, и такой концентрации рассудительных и свободолюбивых людей ещё нигде не видела. Живя в своё время в России, я тоже много общалась с «деревней», и никаких конфликтов с ней у меня не было. Более того, мой отъезд из России был связан в первую очередь с инициативами «федерального центра», т.е. концентрированного города, а никак не с «экспансией деревни». Большинство больных российских законов принимают носители городской культуры: они владеют двумя и более языками, постоянно ездят за границу, их дети обучаются в лучших университетах Европы и США, сами они горожане; максимум их родители могли быть откуда-то из провинции. Их риторика — 100% «городская», бюрократическая и регламентирующая.

Правым необходима «реабилитация деревни» и новая социология, органично вписывающая в себя деревню и трущобы, план борьбы с нищетой, адекватную и прагматичную позицию в отношении криминала (я говорю о «национальном» и «культурно близком» криминале; исламисты, среднеазиатский криминал и прочие «кочевники» являются естественными врагами правого свободного общества.) Я сама, признаться, испытываю сильную тягу к написанию художественных текстов на деревенские темы. Вскоре у меня должна выйти книга (на испанском), сочетающая в себе деревенскую прозу, киберпанк и мой фирменный «магический ельцинизм». Пытаюсь сделать, так сказать, собственный вклад в реабилитацию деревни. Которая, надеюсь, кое-где скоро перейдёт в наступление.

Kitty Sanders, 2017

%d такие блоггеры, как: