Институты и вожди: что работает эффективнее?

Я не раз сталкивалась со следующей ситуацией: прочитав некоторые из моих статей о диктатурах, читатели предполагают, что я являюсь сторонницей авторитарных и антиконституционных методов. Это, конечно, не так. Я действительно пишу о правых диктатурах в стилистике, отличающейся от набора истерических криков. Подобный подход («Пиночет — это воплощение зла!», «Сомоса — это самый страшный тиран второй половины XX века!») выгоден исключительно левым, которые за прошлый век истребили десятки миллионов «неправильных» людей, причем многие из них намеренно проводили политику целенаправленного уничтожения, перебив больше людей, чем кто-либо другой, как в абсолютном, так и в процентном соотношении. Когда вы являетесь поклонником идеи, которая неизменно приводит к власти Мао Цзедунов, Сталиных, Гитлеров, Пол Потов, Иди Аминов, Веласко Альварадо, Че Гевар и Ким Ир Сенов — вам поневоле придется оправдываться. А поскольку лучшая защита — это нападение, а левые не обременены воспитанием и этикой спора, то им не составляет труда перекладывать свои болезни на других.

qqq

Именно этой тенденции — подмене понятий и перекладыванию вины на других — я и пытаюсь противостоять. Когда я пишу о Сомосе и Стресснере, я отдаю себе отчет в том, что эти лидеры не были особенно эффективны в стратегическом смысле. Это видно хотя бы по тому, что сразу после их ухода из власти в Никарагуа и Парагвае началась деградация тех политических систем, которые они создали. Здесь ничего удивительного. Дело в том, что авторитаризм стратегически неэффективен. Он может выигрывать тактически, но долгосрочных перспектив у него мало. На самом деле, победили только те диктаторы, которые делали ставку не на каудильизм и личность вождя, а на создание устойчивых общественных институтов, работающих независимо от того, кто именно находится в президентском кресле или в правительстве. В этом смысле практически любая диктатура требует тщательной доработки и институционализации, которую должны проводить уже демократические силы. Парадокс, однако, заключается в том, что адекватные демократические силы могут прийти к власти только в той стране, где социально-политические институты уже действуют. И если диктатура не позаботилась о создании хотя бы прототипа сети таких институтов, то к власти непременно придут различные темные личности, вся «заслуга» которых в лучшем случае заключается в том, что они «были против диктатора». Яркие примеры — постсомосистская Никарагуа, Венесуэла после Переса Хименеса, Перу после Моралеса Бермудеса, Аргентина после военной хунты, где сразу после добровольного или принудительного ухода диктаторов начинались коррупция, бардак и зачастую установление диктатуры «с обратным знаком». Так, в Никарагуа к власти пришли сандинисты, чье правление принесло стране куда больше бед, чем правление династии Сомоса.

Это вовсе не значит, что Перес Хименес, Моралес Бермудес или члены семейства Сомоса были плохими людьми. Я не была лично с ними знакома и не могу судить. Это также не значит, что они были плохими управленцами. Наоборот, достижения режима Переса Хименеса были невероятными, а сомосизм, особенно по сравнению с сандинистами, был для Никарагуа благом. И это не значит даже, что они были плохими президентами. По сравнению с современниками это были вегетарианцы, которые искренне пытались спасти вверенные им страны. Учитывая их достижения, я бы скорее назвала многих из них выдающимися политиками, если бы не пресловутая стратегическая неэффективность. Когда я говорю, что они были неэффективны, то ни в коем случае не ставлю под сомнение их достижения и не пытаюсь «обвинить» их в чем-то. Я всего лишь имею в виду политическое и стратегическое направления, на которых они не смогли выиграть, и анализирую причины проигрыша.

Тот факт, что после падения названных режимов к власти приходит ультралевые (Никарагуа, Аргентина), религиозные фундаменталисты (Иран), старая коррумпированная система (Перу 1980 и 2000 годов) или сторонники внедрения каких-либо других безумных идеологий, говорит о недостаточной прочности системы, которая не смогла работать без сильного вождя и традиционных политических кланов, и в итоге рухнула. Навскидку я могу назвать лишь четырех «просвещенных диктаторов», которые смогли, не отправив на тот свет десятки тысяч людей, создать за время своего правления настолько устойчивые общественные институты, что после их ухода страны относительно безболезненно перешли к цивилизованным формам управления, не впадая в популистское безумие. Это Пиночет, Ататюрк, Пак Чон Хи и Ли Куан Ю.

Что я понимаю под общественными институтами? Это общественные организации и структуры, которые не управляются государством и не зависят от сиюминутной политической ситуации. Например, независимые СМИ, правозащитные организации, гражданская самооборона, оппозиционные партии и гражданские союзы, международные финансовые и религиозные организации и многое другое — это общественные институты. Все вместе они усложняют систему, приводя ее в такое равновесное состояние, из которого невыгодно выходить всем участникам политической игры. Если они работают достаточно хорошо, то система перестает зависеть от фигуры лидера и состава правительства. Суды судят нормально, независимо от того, кто занимает президентский ии премьерский пост; полиция работает как положено; никто не может заняться перераспределением собственности; выборы проходят нормально и на них невозможна победа каких-нибудь коммунистов, нацистов, фундаменталистов или воинствующих дилетантов. А если они слишком рьяно возьмутся доказывать свою «победу», то либо сядут в тюрьму, либо экстренно побегут из страны, как только зашевелятся стабилизаторы системы — полиция, военные и т.д.

В условиях диктатуры роль таких институтов выполняют политические кланы. Диктатор может как быть отдельным игроком, так и поддерживать отдельный клан, и вообще быть компромиссной фигурой, выдвинутой договорившимися политическими «семьями». Следует, однако, понимать, что сам факт поддержки фигуры диктатора какими-то могущественными силами внутри страны говорит о том, что эти силы являются выгодополучателями. И очень вероятно, что они не будут заинтересованы в создании общественных институтов, призванных, помимо всего прочего, убрать возможность сосредоточения власти в руках нескольких человек или семей. Тем более может случиться, что они окажутся не особо принципиальными — и не захотят видеть в стране действующую независимую оппозицию. И пролоббируют запрет политических партий. Просчитать стратегические последствия такого шага могут далеко не все, хотя исторический опыт показывает, что запрет официальной оппозиции чаще всего приводит к появлению оппозиции нелегальной. Которая не особо церемонится в выборе методов и предпочитает говорить с властью в лучшем случае — шершавым языком плаката, а в худшем — шершавым языком динамита.

Говоря проще, лидеру, государственному аппарату и связанным с ним людям в условиях диктатуры предлагается два варианта — либо продолжать править, используя фигуру диктатора в качестве последней инстанции и источника законности и справедливости, либо добровольно ограничить себя и передать часть полномочий, власти, финансовых потоков другим людям, которые могут оказаться противниками существующего режима. Наилучшим примером здесь является режим Правительственной хунты в Чили. Несмотря на сопротивление гремиалистов — группы политиков, претендовавших на оформление всей чилийской политической парадигмы, хунта, разобравшись с коммунистическим террором, разрешила и оппозиционные партии, и гражданские союзы. Деятельность же правозащиты в Чили никогда особенно не прекращалась, причем в стране действовали как международные организации, так и национальные, у истоков которых стояли левые оппозиционеры, наподобие Клотарио Блеста. Хунта и президент Пиночет сыграли  потрясающую по своей тонкости партию, умудрившись и вывести страну в безусловные региональные лидеры, и не расколоть общество, и пересобрав/создав общественные институты, которые начали работать сразу после перехода страны к демократической системе.

К сожалению, большинство диктаторов страдают известной болезнью — они считают вверенную им страну «недостаточно зрелой», не доверяют народу и постоянно откладывают передачу гражданам управленческих и менеджерских полномочий, обходясь технократами в правительстве и собственной персоной в качестве источника права и законности. Проблема в том, что все люди мало того, что смертны так еще и умеют ошибаться, а следовательно, не могут быть источником законности. Взглянув на любого более или менее зрелого диктатора, правившего хотя бы двадцать лет, можно заметить, что у него, как и у художников, и у писателей, есть разные «периоды». «Ранний» диктатор поступает так, а зрелый — иначе. Он многое переосмысливает и начинает по-разному подходить к управлению государством, созданию законов и решению экономических и общественных задач. Но если от смены «периодов» у художников и писателей могут пострадать максимум их поклонники, то от смены мировоззрения у диктатора страдают все граждане, а особенно — те, которые не вписываются в меняющуюся парадигму.

К тому же диктатор, не доверяющий «нерациональному избирателю» и «несозревшему гражданину», не понимает, что страховкой от этого самого нерационального избирателя как раз и является система независимых от правящих кланов и лидера институтов, которые способны отсеять «политический трэш» и безболезненно ликвидировать возможность прихода к власти сумасшедших, популистов и т.д. Поскольку диктатор обычно приходит к власти в экстремальных условиях, он знает один эффективный способ спасти ситуацию — поставить террористов, боевиков и т.д. вне закона, приостановить действие Конституции, заморозить процесс партийного строительства и приостановить работу независимых СМИ. Несомненно, в условиях гражданской войны, как в Испании, или разгула террора по всей стране, как в Перу или Аргентине, такие методы оправданы на время наведения порядка. Однако чрезвычайное положение не может продолжаться вечно. Ему на смену должно прийти что-то, одновременно не допускающее возможности повторения экстремальной ситуации, и в то же время не являющееся диктатурой. Это «что-то» — система институтов. Которая может появиться только если государство «ужмется», создаст свободное пространство, в рамках которого граждане будут учиться конкуренции, самоорганизации, практической экономике и политике. А законы должны защищать их от вмешательства излишне «заботливого» государства, которое очень хочет проконтролировать, достаточно ли хорошо люди усвоили правильные ценности.

Людям свойственно ошибаться и набивать шишки. В детстве мне часто часто приходилось слышать довольно бессмысленную поговорку: «Умный учится на чужих ошибках, а дурак — на своих». Со временем я поняла, что это плохая рекомендация. Если человек будет следовать ей — из него вырастет широко распространенный тип «вечного критика», который хорошо знает, как обустроить жизнь в стране, установить вечный мир и сделать Марс пригодным для жизни, потому что он изучил «чужие ошибки». Проблема в том, что в реальности такой человек обычно не в состоянии обустроить даже собственный быт. Сталкиваясь с реальностью, мы идем на компромиссы и учимся прибегать к помощи не зависящих от нас факторов, когда мы сами не можем решить проблему. К сожалению, из опасений выпустить ситуацию из-под контроля, многие диктаторы оказываются заложниками той неустойчивой системы, которую они построили. В результате даже самые впечатляющие их достижения быстро разрушаются или оказываются скомпрометированы. Так случилось с Пересом Хименесом, Фухимори, шахом Пехлеви и многими другими лидерами, проводившими блестящие реформы и зачастую реально спасавшими свои страны. И без того неустойчивая система, вдобавок грамотно подрубленная не особенно принципиальными оппонентами, рухнула и похоронила их.

Kitty Sanders, 2015

%d такие блоггеры, как: