К вопросу о сепаратизме, фетише законности и политической оппозиции

В последнее время произошло несколько политических событий — крупных и не очень — так или иначе связанных с оппозиционной политикой.

OPPOSITION+RISING++NEW+LOGO

1. В Аргентине прошли президентские выборы, ставшие гордостью как этой страны, так и моей лично. После 12 лет существования киршнеризма здесь произошли фундаментальные перемены — на выборах победил правый кандидат Маурисио Макри.

Мы, антикиршнеристы, антикоммунисты, оппозиционеры, сторонники независимой и процветающей Аргентины, много работали; сам Макри и его партия вели впечатляющую игру, и в конечном итоге киршнеризм рухнул.

2. В Венесуэле прошли парламентские выборы, на которых победила оппозиция. В воздухе сразу запахло праздником, все начали поздравлять друг друга с победой, а я хранила мрачное выражение лица и говорила, что этого недостаточно.

Я была права. Президент Николас Мадуро предупредил, что не будет подписывать законы, противоречащие идеалам боливарианской революции. Практически сразу же Верховный суд приостановил вступления в должность трех оппозиционных депутатов нового парламента от штата Амасонас, обвиняемых в электоральных нарушениях, тем самым лишив оппозицию квалифицированного большинства в 111 человек. Именно квалифицированное большинство дает право оппозиции поднимать вопрос об изменениях в конституцию, запускать процедуру импичмента и объявлять амнистию для своих оказавшихся в заключении сторонников. Оппозиция отреагировала на это словами: «Страна, регион и мир находятся перед лицом попытки государственного судебного переворота против решения венесуэльского народа, выраженного на избирательных участках». Несмотря на сопротивление боливарианских властей, новый председатель Национальной ассамблеи Венесуэлы Энри Рамос привел к присяге трёх оппозиционных депутатов, вступление в должность которых было приостановлено решением Верховного суда. Он же сообщил, что в течение шести месяцев оппозиция добьётся мирного прекращения существования режима. Однако сторонники Мадуро уже открыто говорят о готовящемся перевороте: «У Национальной ассамблеи нет легитимности. Это нелегальное образование». Министр обороны Венесуэлы Владимир Падрино Лопес заверил президента Мадуро в полной лояльности со стороны Вооружённых сил, недвусмысленно намекая на перспективы оппозиции.

3. В России, где на крупные политические перемены рассчитывать не приходится, произошло событие достаточно обыденное и типичное — из православно-церковного истеблишмента удалили протоиерея Чаплина. Тот незамедлительно перешёл в «оппозицию», подверг критике церковное руководство и уже успел засветиться в мейнстримной оппозиционной прессе. Нет никаких сомнений в том, что что «оппозиция», не обладающая вообще хоть какими-то минимальными фильтрующими механизмами и не имеющая радикального крыла, его в конце концов примет и обласкает.

Почему так происходит — мы подробно поговорим в другой раз. Сегодня я хочу поискать ответы на три важнейших вопроса, без которых, на мой взгляд, само занятие оппозиционной политикой не имеет смысла.

а. Имеет ли смысл фетишировать легальность в условиях, когда законы не соблюдаются, а режим миновал  точку невозврата? Где та грань, за которой закон переходит в фарс, а его исполнение — в преступление?

После окончания Холодной войны с её жёсткими идеологическими рамками, а особенно с принятием оптимистической концепции «конца истории», изложенной Фукуямой, семантическое пространство Политического стало размываться. Традиционные политические топосы, идеологемы и концепции стали восприниматься как устаревшие, и на смену им пришёл оптимистический вариант Realpolitik-а, исходившего из дружелюбия и невмешательства в дела партнёров. Этот Realpolitik сдабривался популистским гуманизмом и идеями мультикультурализма, которые выполняли важную задачу — легитимизировали сотрудничество и экономическое содружество с откровенно больными и людоедскими режимами, превращая их из отмороженных и бесчеловечных тираний в «страны со специфическим стилем управления и собственной культурой, которую надо уважать». Если раньше сотрудничество, например, со звероподобными исламистскими режимами, или африканскими-гаитянскими диктаторами объяснялось необходимостью борьбы с коммунистической агрессией, то с падением СССР это перестало работать. На смену воинственной антикоммунистической риторике пришло успокаивающее: «У них просто такая культура, нужно понимать и уважать, а если вам что-то не нравится — диалог и мирные митинги в помощь».

legal

Разные виды оппозиционной деятельности. Слева: никарагуанские Контрас и украинские протестующие на Майдане. Справа: турецкая и российская оппозиция

В целом, эта хипповская левацкая идеалистическая бессмыслица, выгораживавшая самую отборную мерзость и обесценивавшая сопротивление этой мерзости, работала довольно успешно. Она была призвана идеологически обслуживать процесс реструктуризации и глобализации мира, не допуская холостых ходов и серьёзного сопротивления. Поскольку в процесс глобализации вовлекались не только порядочные страны и правительства, но и отмороженные диктатуры, и откровенно больные фундаменталистские режимы, эти последние нужно было выставить «нормальными партнёрами». Этим занялись всевозможные «новые левые». Левым демагогам дали возможность доминировать в системе образования и вершить культурную гегемонию, взамен получив с них обещание канализировать, институционализировать протестные настроения  — и направлять в специально отведённые резервуары, чтобы они не мешали людям работать.

The_End_of_History_and_the_Last_Man

Политическое сопротивление и противостояние, претендующее на «цивилизованный» статус, в результате такой интеллектуальной перестройки, перестало существовать в виде: «Убрать зло любой ценой и установить нормальные законы». Оно превратилось в собственную противовоположность: «Не допускать даже мысли о том, чтобы применить насилие против плохой власти», потому что, согласно идее «конца истории», по-настоящему плохих властей больше не существует (исключение — КНДР, которая скорее музейный экспонат из «эпохи-до-конца-истории»), а существуют лишь те или иные партнёры со «специфическими культурами, которые нельзя обижать, оскорблять и пытаться изменить». Оппозиционная деятельность, подчинившись новым правилам, свелась к идеям борьбы на выборах и всевозможным «оранжевым» вариантам, связанным с мирными протестами. Концепции пятидесяти-тридцатилетней давности (военные путчи, агрессивные насильственные протесты, уличные бои) оказались «устаревшими» и «ненужными» — ведь, поскольку наступил либеральный «конец истории», вооружённое сопротивление, нападение на представителей власти и перевороты превращаются в терроризм, хулиганство и мятеж соответственно. Возможность силового противостояния власти поначалу вообще отрицалась, а позднее стала чем-то эксклюзивным, требующим консенсуса и поддержки со стороны «западных партнёров».

Звучало это в меру остроумно. В теории. На практике же никакого «конца истории» не наступило, агрессивные режимы никуда не делись, а «культура», в которой изнасилованную женщину обвиняют в «разврате» и сажают в тюрьму, отпуская преступников (Саудовская Аравия, ОАЭ, Афганистан), молодёжь сажают за мирные протесты (Россия, КНР), а детей убивают из соображений «борьбы с развращённостью и ядом Запада» (Палестина, Нигерия), не стала «хорошей». Диктатуры и репрессивные режимы попросту воспользовались случаем и усилили своё присутствие и влияние, интегрировавшись в мир после Холодной войны и научившись использовать западные тренды себе на пользу. Отказ от рациональной классической схемы «как вы к нам, так и мы к вам», согласно которой власть, убивающую оппозиционеров, можно убивать, привёл к тому, что власть начала оказываться в руках у полоумных отморозков, мрачных коррупционеров и правительств, которые плевать хотели на мнение своих граждан. В конечном итоге от таких раскладов выиграли следующие силы: диктаторы; теократические, авторитарные и тоталитарные режимы; правительства, которые мало интересуются мнением своих граждан, или предпочитают промывать им мозги; всевозможные антиконституционные силы и противники гражданских прав; противники свобод и гражданского оружия.

Сегодня крах социально-внешнеполитической стратегии, которую условный Запад вёл на протяжении последних 20-30 лет, стал очевиден. Мультикультурализм закономерно провалился, диктатуры по всему миру чувствуют себя превосходно, США и ЕС продолжают в лучшем случае «возрождать дух 80-х», а в худшем — мямлить какую-то невыразимую чушь про возьмёмся за руки и неуподобимся. Рассчитывать на их помощь нормальной оппозиции не приходится. Следовательно, действовать нужно самостоятельно. А для этого необходима стратегия — не навязанные в качестве «единственной альтернативы» поделки про «исключительно мирные протесты», авторы которых не в состоянии справиться с проблемами даже в собственных странах — а нормальная стратегия, учитывающая интересы страны и самих оппозиционеров.

Следует сразу же сказать следующее. Власть может нравиться или не нравиться, но против неё нельзя выступать нелегальными методами, если её серьёзно поддерживает большинство населения, и если она не идёт на нарушение прав граждан и законов. Кроме того, против власти нельзя выступать с оружием, если она не поражает граждан в правах без экстремальных причин (война, попытка переворота, теракты). Нападение на нормальную гражданскую власть, не сделавшую никакого зла людям и не нарушающую законов — официальных и моральных — превращает нападающего в террориста. Иными словами, если у меня в стране выберут социал-демократов, которые мне не нравятся, но которые не будут нарушать законов, у меня не будет права нападать на них или готовить переворот. Но если в моей стране правительство начнёт убивать и сажать оппозиционеров, станет закручивать гайки и поражать меня в правах, уничтожит свободу слова — я и любые другие граждане будут иметь полное право начать свергать его. Такое поведение власти станет сигналом к тому, чтобы прекратить руководствоваться её законами.

Где проходит грань между «ещё не» и «уже да»?

Беспредел власти обычно легко улавливается. В его основе лежит желание правящих лиц и кланов остаться у руля на более длительные сроки, не предусмотренные Конституцией. Это может проявляться по-разному. Кто-то, как Эво Моралес, просто каждый раз проводит марионеточный референдум (предварительно запугав оппозицию) и начисляет себе очередной президентский срок. Кто-то — как Путин, Чавес, или неудачливый гватемалец Альваро Колом, назначают преемников, сажают на пост своих жён, друзей. Кто-то просто устраивает наследственную или иную непотистскую коррупционную вертикаль, как в КНДР или на Кубе. Всё разнообразие властного беспредела, от превращения выборов в фарс до зажима свободы слова и убийства критиков-оппозиционеров, имеет единственную причину — продление собственных полномочий. Так вот, момент, когда власть становится самоцелью, и есть та грань, отделяющая «ещё» от «уже». Если оппозиция видит, что власть не собирается уходить, желает продлевать сроки своих полномочий, создаёт под это коррупционную вертикаль и уже начала агрессивно защищаться — нужда в легальности отпадает. Соблюдать законы беспредельщиков, особенно по отношению к беспредельщикам, нет никакой надобности.

Выборы и соблюдение законов могут что-то решить в станах, где есть демократия и гражданские свободы, а законы гуманны, рациональны и более-менее работают. Когда страной правит обычный некомпетентный дурак — его можно сместить в рамках закона. Когда страной правит некомпетентный дурак, призывающий давить врагов народа, любящий коррекционные изнасилования и убийства оппозиционеров, а ещё переписывающий Конституцию под себя и передающий власть преемникам — его стоит смещать не в рамках закона. Для дела свободы полезно.

б. Перестают ли люди, утратившие власть, быть носителями власти и участниками её преступлений?

ООН, международные судебные инстанции и прочие структуры дают сложный и размытый ответ, который звучит примерно так: вообще да, но иногда некоторых из них, постоянно лично участвовавших в убийствах и пытках, отдававших приказы и непосредственно правивших, можно отдать под суд. Но не более — нельзя, например, начать преследовать всех чиновников, полицейских, членов проправительственных молодёжных организаций, или боевых бригад. Т.е. наиболее жутких и одиозных можно посадить; но попытки сильно зачистить поле от представителей старой власти, даже если она виновна в многочисленных преступлениях, однозначно трактуются как «расправы», «применение принципа коллективной ответственности» и «ужасы нового режима». Забавно то, что это работает исключительно на руку коррумпированным диктатурам. Если диктатуру смещают, а ей на смену приходит нормальное правительство — его руки оказываются связанными, и оттёртые от власти чувствуют себя превосходно под защитой европейских «гуманистов», бдительно следящих за тем, чтобы никто не обидел ворьё и убийц. Если же диктатура приходит на смену нормальной власти, то она в любом случае начинает сажать и уничтожать своих противников, а «гуманисты» из ООН и Европы почему-то не спешат вмешиваться, лишь изредка выражая глубокую озабоченность. Становление и укрепление режимов Эрдогана в Турции, Путина в России, Чавеса в Венесуэле проходило медленно и с постепенно нарастающим валом репрессий. Удар по этим режимам на второй-третий год их правления со стороны ЕС и США мог бы их ликвидировать, или хотя бы серьёзно образумить. Однако их пестовали, выкармливали и окружали вниманием, как недоношенного младенца, чтобы потом начать хвататься за голову, вводить санкции и паниковать.

Именно поэтому я довольно пессимистично смотрела на результаты выборов в Венесуэле. Тамошняя парламентская оппозиция, при всей моей симпатии, не очень склонна к агрессивным действиям и серьёзной зачистке политического пространства. Говоря проще, мне кажется, что венесуэльская оппозиция слишком склонна к мягкости и прощению. А чавистско-мадуровская PSUV к сантиментам не расположена, избытком милосердия не страдает, и как раньше не церемонилась с противниками, так и в дальнейшем не собираются этого делать.

Какой вариант я бы поддержала однозначно?

Объединение оппозиции в следующем составе: нелояльные военные + протестующее студенчество + парламентская оппозиция + правые региональные партнёры + радикальные антикоммунисты, находящиеся за рубежом и сидящие в тюрьмах + либералы. Почему? Потому, что власть в Венесуэле перешла все границы. Потому, что я уверена в том, что жёсткие противники власти, лично ненавидящие его партию PSUV, не дадут заболтать процесс восстановления справедливости и превратить его в процесс снятия обвинений с власти и её исполнителей. Мне очень не нравятся рассуждения, типа: «Ну да, он убивал/грабил/насиловал/штамповал репрессивные законы, ну так он же действовал так из-за плохой власти, по приказу, так что давайте его простим». Этого нельзя допускать. Это легитимизирует левацкий государственный террор. Наказан должен быть каждый, кто физически причастен к преступлениям власти. Пострадать он должен тем сильнее, чем больше натворил и чем рьянее исполнял приказы. Никакого «прощения».

При этом, например, в Аргентине такие жёсткие меры не нужны. В этой стране дело никогда не доходило до российско-венесуэльского беспредела. Киршнер была весьма осторожна, социальные свободы никто не отменял, свобода прессы постепенно зажималась, но очень робко и нерешительно, а оппозиционная партия PRO стабильно дышала власти в затылок. Никто не сводил PRO до уровня маленькой партии и никто не сажал и не убивал их лидеров. В ответ на серьёзное политическое убийство (Нисмана) на улицы вышел миллион человек — и Киршнер прокатили на выборах. Поэтому в Аргентине я мирюсь с отсутствием агрессивных настроений против левых (хотя, на мой взгляд, новому президенту следует перестраховаться от реванша киршнеристов, по-прежнему очень влиятельных).

Мне могут резонно возразить: ведь если оппозиция юридически пришла к власти, то, подавляя старую власть, она автоматически станет таким же злом; победитель дракона сам превратится в дракона. Ещё могут прозвучать вопросы: «Чем же тогда отличается оппозиция, если она считает себя вправе преследовать тех, кого оттеснила от власти?».

Я могу ответить на это так.

Когда в Камбодже рухнул режим Пол Пота, большое количество красных кхмеров осталось у власти. Когда в России рухнул социализм, работники КГБ, аппаратчики, прокурорские и прочие не отправились отбывать многолетние сроки, невзирая на возраст и степень раскаяния. Камбоджа сегодня это по-прежнему коррумпированное бедное государство, так и не оправившееся от коммунистической диктатуры. В России после краткого периода свободы в 90-е у власти оказались всё те же советские управленцы, уничтожившие демократию. Таких примеров можно привести сколько угодно.

Особенность авторитарной или тоталитарной власти заключается в том, что она прорастает в самые разные сферы социальной деятельности, от экономики до образования, в отличие от обычной, выборной и институциональной власти. Если её даже лишить обычных рычагов управления — у неё останутся сотни косвенных инструментов, которыми она будет пользоваться, сохраняя серьёзное влияние на происходящее в стране. Она будет владеть системой образования, профсоюзами, полицией, армией, колоссальными финансовыми возможностями и частью банковской системы — словом, она фактически превратится в «криптовертикаль», которая будет до поры дремать, но в какой-то момент легко и непринуждённо вновь перехватит лидерство.

Нельзя путать нормальный демократический процесс смены власти и оттеснение от власти коррумпированной диктатуры. Это разные вещи. В первом случае власть действительно переходит от старых носителей к новым в полном объёме. Во втором — власть переходит лишь юридически; фактически она остаётся в руках у коррумпированных аппаратчиков и подконтрольных им структур. В первом случае экс-власть реально перестаёт быть властью, во втором — нет. Отодвинутые по-прежнему сохраняют властный потенциал, и должны восприниматься соответствующе.

Большинство же «политических гуманистов» сходятся на абсурдном утверждении, что отстранение от власти и публичное осуждение — уже достаточное наказание. Они ошибаются.

Нормальные люди, для которых разум важнее красивых слов, понимают, что отстранить от власти президента, его министров и боевиков, которые правили в стране 15-20 лет, украли внушительный кусок национального бюджета и теперь владеют четвертью собственности в стране, явно недостаточно. Во-первых, они должны отвечать за свой беспредел; во-вторых, есть сильный риск их возврата во власть через 4-8 лет. Власть — это собственность, а собственности у них много. Будучи удалёнными от власти формально, они по-прежнему сохраняют властный потенциал, который они незаконно присвоили, создав криминально-коррупционную модель, пользуясь доверием населения и аппаратом перераспределения. Поэтому — нет. Люди, которые были у власти и творили беззаконие, занимались пропагандой, обслуживали власть, убивали оппозицию, уничтожили гражданские свободы, должны быть наказаны. С ними нельзя вести вежливый диалог, их нельзя прощать.

Что же касается «чем отличаются диктаторы/палачи от тех, кто убивает диктаторов и палачей»… Ответ на этот вопрос очень простой. Тем, что диктаторы и палачи начали первыми. Начав убивать, они полностью легитимизировали ответную реакцию. Тот, кто жёстко поступает в ответ, невиновен — он всего лишь обороняется. В агрессии всегда виновен агрессор, а агрессором является тот, кто начал первым. Нельзя «уподобиться» убийце, убив его в ответ. Уподобление убийце подразумевает прежде всего заимствование стиля мышления и мотиваций агрессора, а не сам факт убийства. Именно поэтому между самообороной и разбойным нападением никто не ставит знак равенства.

в. Определяется ли оппозиция исключительно через несогласие с властью? Имеет ли она смысл сама по себе, или исключительно в контексте противостояния существующей власти? Иными словами, оппозиция — это «негативный» институт существующей власти, или независимая самостоятельная сила?

Сегодняшняя оппозиция всё чаще характеризует себя через отрицание власти. Например, в Аргентине очень распространено определение «антикиршнеризм», так же, как в России «антипутинизм». Оно, в принципе, и неплохо: действительно, зачастую для эффективного противостояния неправедной власти имеет смысл создать единый широкий оппозиционный фронт без внятной политической идеологии, но с отчётливым желанием отправить власть в отставку. Однако это неоправданно сужает политический смысл оппозиционной деятельности, сводя её лишь к противостоянию конкретной исторической вождистской фигуре, превращая оппозицию в своего рода «дьявола»-оппонента при «боге»-персонифицированной власти и переводя сложный многоуровневый процесс политического творчества в довольно примитивную дуалистическую плоскость. Такой подход крайне выгоден прежде всего самой власти. Именно власть формирует дискурсы, которые оппозиция, исходящая строго из собственной «негативности» по отношению к власти, начинает «зеркалить». В результате власть добивается того, что оппозиция выглядит, как карикатура на неё. Одновременно она наперёд знает каждый шаг оппозиции, потому что та действует очень предсказуемо, занимаясь отрицанием и критикой именно тех дискурсов, которые ей навязывает власть.

Помимо предсказуемости и безобидности, это гарантирует сильнейшую ограниченность семантико-политического поля, на котором может действовать оппозиция. Например, если ей навязано представление о «законности», то оппозиция сама будет всеми силами открещиваться от каких-либо незаконных, парамилитарных, хулиганских антиправительственных сил. Попытка внедрить более свежий взгляд на происходящее, создать новые партии и движения тоже будет вызывать резкое отторжение; вся протестная деятельность, со всеми её перспективами, будет в итоге сведена лишь к нескольким идеям и сценариям — далеко не самым эффективным. Власти больше не придётся гоняться за новыми организациями — сама оппозиция, запертая в тесной клетке навязанных концепций, будет их отторгать. В конечном итоге оппозиция сгруппируется вокруг нескольких лидеров, которые будут говорить речи, слабо отличающиеся от демагогии властей. Они будут пытаться действовать «законными» методами, играя на поле власти, где она царь, бог и судья в одном лице. Т.е. реальный протестный ресурс будет выпускаться в свисток.

Это очень эффективно работает в России, где деятельность оппозиции в конечном счёте свелась к критике властей и попыткам добиться правды через судебную систему, которая очень коррумпирована и вообще не должна вызывать желания контактировать с ней. Примерно так же эффективно этот подход работает в Турции, где Эрдоган и его «нео-османы», типа Давутоглу, устроили собственную диктатуру с религиозным душком, натравливая общественное мнение и полицию на протестующих, создавая вокруг них массовые психозы и провоцируя ненависть. В итоге оппозиции оставлены лишь несколько сценариев протеста, абсолютно безопасных для властей: возня вокруг выборов, мирные протесты, пикеты. Когда Эрдоган умрёт от старости, оппозиция, возможно, возьмёт власть — как в Венесуэле она, дождавшись смерти Чавеса, смогла взять парламентское большинство, спустя несколько лет.

Мне не кажется, что дожидаться смерти или добровольного ухода диктатора — это хорошая стратегия. Оппозиция должна приходить во власть активной, душевно и физически молодой, а не поседевшей в ожидании открытия окна возможностей. Она должна жёстко отстаивать собственные границы, отстаивать свои интересы, а главное — ни в коем случае не связывать себе руки в борьбе с властью, прошедшей точку невозврата. Оппозиция должна быть агрессивной, самоуверенной и жёстко сепарированной от власти. Она не должна пускать власть на свою территорию — семантическую, политическую и культурную. Сепаратизм, самоуверенность и агрессия — это залог победы оппозиции в условиях коррумпированной диктатуры.

Почему сегодняшняя оппозиция в разных странах всё реже прибегает к политическому сепаратизму (радикальному отделению от власти) и жёсткому самопозиционированию, даже в условиях, когда мирная риторика и диалог — это проигрыш?

Я вижу три варианта генезиса оппозиции. Первый — широкий фронт недовольных людей против зарвавшейся беспредельной власти. Оформляется как ответ на непопулярные меры власти. Отличительные черты: рыхлая или отсутствующая идеология, антивождизм, резкая критика власти, склонность к мирным массовым протестам. Второй — полностью самостоятельные интеллектуальные и финансовые политические силы, которые развивались автономно, пока не столкнулись с властью. Конфликт между такими силами и властью — очень глубокий; если рыхлый протестный фронт можно раздробить, откатив непопулярный закон, или предложив какие-то бонусы, то самостоятельные политические силы практически невозможно подкупить. Конфликт носит исторический, культурный и экономический характер, он слишком фундаментален, чтобы эти силы могли договориться. Это очень важный структурный элемент любой серьёзной оппозиции, поскольку именно отсюда исходят все конструктивные идеи и протестные стратегии. Именно от этой силы зависит самопозиционирование оппозиции, выставление границ допустимого и сепарация от власти. Наконец, третий — «оппозиционеры-безмотивники». Люди, принципиально выступающие против любой власти, «вечные протестующие». Абсолютно не конструктивны, но много и качественно критикуют, не способны к серьёзной организационной работе, как правило, выполняют роль «попутчиков».

В первую очередь власть, стремящаяся к тотальности, вырубает вторую силу. Ей очень важно заменить самодостаточные развивающиеся политические учения на собственные псевдоинтеллектуальные поделки, чтобы эффективно осуществлять контроль. В идеале для власти нужно в принципе уничтожить самостоятельный протест с неподконтрольной ему идеологией — она вообще очень нервничает при виде таких явлений. Поэтому она яростно бросается на любые посторонние силы и норовит в первую очередь навязать оппозиции какие-то понятные и доступные слабому коллективному рассудку власти сценарии. В России, например, она давила оппозиционных олигархов, способных самостоятельно формировать политические идеологии; параллельно она долго сводила весь спектр оппозиционных идей к нескольким вариантам, из которых сработали абсолютно безобидный для неё «левый либерализм» и нашпигованный гебьём «русский национализм». При этом российская власть крайне истерично отреагировала на оба украинских Майдана, которые не вписывались в её концепции Политического, не подчинялись тому сценарию «оппозиционности», который она создала внутри страны, и, в силу русскоязычности и близости, подавали «дурной пример» российским протестным силам (Майдан, к слову, начал побеждать именно тогда, когда пошёл на нарушение законов и агрессивное противостояние властям. Если бы украинцы продолжали стоять под дубинками с фетишем «мирного протеста и законности» в головах — их бы рано или поздно разогнали).

В странах Латинской Америки происходит нечто похожее. Левые диктатуры XXI века (Венесуэла, Никарагуа) стремятся удержаться в старой знакомой ей парадигме, представляющей из себя смесь вульгарного троцкизма, неомарксизма, национал-освободительного пафоса и местных разновидностей примитивного национал-левачества (боливарианство, сандинизм). В качестве оппозиции предлагается рассматривать либо такую же недалёкую хиппанскую социал-демократию «под Европу», противоречащую здравому смыслу, либо фундаменталистский консерватизм образца прошлого века, ведущий в никуда из-за неприятия всего «нетрадиционного» и светского. Власть прилагает огромные усилия, чтобы не допустить радикализации оппозиции. Они дробят её, используя систему образования, внушая страхи перед военными и переписывая историю, чтобы не допустить объединения гражданских активистов и студентов с оппозиционно настроенной частью военных, способных устроить путч и разобраться с чавистами-сандинистами за пару месяцев.

В Турции, во время протестов 2015 года, власть приложила массу усилий, чтобы придать оппозиции вид «безыдейных левачков, которые сами не знают, чего хотят». Она также очень постаралась, чтобы протесты заключались в лозунгах и мирном стоянии оппозиции против полиции, которая применяла слезоточивый газ, избивала людей и всячески зверствовала. Власть, запаниковавшая при мысли о том, что протесты могут выйти за рамки, а в дальнейшем их могут поддержать нелояльные военные, недвусмысленно предупреждала, что если протестующие перейдут к агрессивной тактике — будет ещё хуже. Результат — 11 убитых, 8000 раненых, многие из них — тяжело. Эрдоган по-прежнему сидит на посту. Диктатура стала ещё жёстче, остатки свободы слова и прессы в Турции ликвидированы. Почему так произошло? Потому, что мирный протест, законность и выборы — это цивилизованные методы отстаивания прав. Они работают в условиях, когда в стране всё нормально — просто дураки у власти не устраивают многих людей. Когда у власти находятся психопаты, диктаторы, коррумпированные дегенераты, получающие удовольствие от того, что людей убивают, а они не могут сопротивляться — выборы, мирные протесты и законность не сработают.

В конечном итоге ликвидация независимых интеллектуальных центров оппозиции и её переход к нескольким навязанным властью сценариям ведёт к тотальному замусориванию политического пространства коррупцией и популистским спамом; уничтожению независимой политической мысли; сливанию вообще всех политически активных людей либо в партию власти, либо в её оппозиционную «тень»; а далее — к срастанию «противоборствующих партий» в одно целое. Результат, прямо скажем, довольно противный.

Поэтому.

Оппозиции очень важно научиться агрессивно сепарироваться от коррумпированной беззаконной власти и сохранять интеллектуальное ядро. До тех пор, пока «оппозиция» отказывается отделяться от криминальной коррумпированной власти, стремящейся к установлению диктатуры, плевать в неё, обесчеловечивать её деятелей и активистов; пока она боится начать презирать, делить на своих и чужих, создавать атмосферу ненависти — она остаётся структурой власти, всего лишь тестировщиком коррумпированной системы. Это к вопросу о Чаплине и вообще проникновении власти в оппозиционные структуры.

То, что делает российская оппозиция, продиктовано синдромом, который называется «отсутствием границ». Это очень характерное явление для жертв — там, где нормальный человек начинает сопротивляться, человек с отсутствием границ не возражает. Оно встречается у заложников, у побывавших в рабстве, нелегалов, проституток, — словом, у тех, кто долго жил в бесчеловечных условиях. Жертвы идентифицируются с агрессором, теряют себя. Агрессор-власть спокойно входит в границы жертвы-оппозиции, нарушает их, делает с ней что хочет и потом, глумясь, начинает с ней «сотрудничать». Страшный и болезненный, но необходимый для полноценного существования процесс определения границ начинается с сепарации, отделения травмированого «Я-жертвы» от фигуры «Другого-агрессора». И уж точно с прекращения отношений с ним. Никакого общения. А в идеале — никакой жалости или сочувствия. Полная потеря эмпатии к агрессору. Тотальное равнодушие и глум в случае, если у него беда. «Я не остановлюсь поссать на тебя, если ты будешь гореть».

Время покажет, где лежит истина. Однако, учитывая события последних лет, ряд серьёзных провалов американской и европейской политики, усиление роли откровенно «варварских» сил и глобальный кризис, который носит не только экономический, но и политический, и культурологический характер, поклонники теории «конца истории» и благодушные левоватые гуманисты не добились своих целей. А это значит только одно — их концепции базово ошибочны. Я далека от рассуждений в духе: «Следовательно, я права». Разумеется, нет. Однако я надеюсь, что нахожусь ближе к истине, чем прекраснодушные мечтатели, которые много лет вели мир к нынешнему катастрофическому результату.

Kitty Sanders, 2015

%d такие блоггеры, как: