Книга «Carne»: как это делалось

«Carne» должна была стать моей первой книгой — я писала её, начиная примерно с 2008 года. Её название — «Carne», переводится с испанского как «Мясо», оно даёт отсылку к одноимённому фильму выдающегося аргентинского режиссёра Армандо Бо с Исабель Сарли в главной роли.

brotes

Второе издание книги «Brotes Pisoteados» недавно поступило в продажу

Тем не менее, первой моей книгой стали «Brotes Pisoteados», над которыми я работала в течение 2014 года, выпущенные в самом начале 2015, переизданные в дополненном варианте и увеличенном формате в 2016 году. Она получила хорошие отзывы, презентовалась в различных либеральных фондах, книжных выставках, в том числе и на ежегодной крупнейшей международной Feria Internacional del Libro. «Carne» оказалось непросто выпустить — она стала частью моей жизни, своеобразным концентратом пережитых эмоций (зачастую очень деструктивных), важнейшим, но травматическим опытом и — пожалуй, это важнее всего — опытом полного погружения в исследуемую тему, на грани «потери себя». В «Brotes Pisoteados» я тоже частично опиралась на собственный опыт, но в гораздо меньшей степени. Эта книга посвящена разным типам проправительственных молодёжных организаций и их участии в построении тоталитарных, авторитарных и теократических диктатур. Я неплохо разбираюсь в истории подобных режимов в XX веке, и знаю их действия по отношению к молодёжи; однако работа с «Brotes Pisoteados» не предполагала настолько глубокого и многолетнего погружения в тему. «Carne» для меня — куда более «триггерная» и токсичная, что ли, вещь, и работа с ней идёт медленно.

Структура книги получилась довольно сложной. Базово она разделена на три компонента — практику, теорию и историю. Практическая часть — это интервью, мой личный опыт, внутренняя кухня «индустрии для взрослых», нелегальной миграции, трафика женщин и смежных типов нелегального трафика, вроде контрабанды наркотиков, экзотических животных и т.д. Я постаралась сделать довольно сложную вещь — изучить «индустрию для взрослых» изнутри, снаружи и в интернете. Очень важно было поставить перед собой нужные вопросы, а для этого необходимо было разработать методологию, которая бы позволяла оценивать, подмечать особенности и находить социальные, экономические и культурные закономерности, связанные с проституцией, порнографией, стриптизом, культурными дискурсами, обслуживающими эту индустрию, нелегальной миграцией, бедностью и т.д. Для наиболее глубокого понимания проблемы я полностью изменила имидж, взяла себе псевдоним, отказавшись на время от паспортного «Китти Сандерс», и начала работать — сначала как человек, проводящий журналистское расследование, а позже — как исследовательница, эмоционально и интеллектуально вовлечённая в этот закрытый и довольно маргинальный, несмотря на определённую пригламуренность, мир. Я изучала ситуацию в России, Европе, Латинской Америке. Параллельно вела несколько арт-проектов, от радикально-феминистского и антипорнографического, до про-легалайзерских и порнографических, чтобы выяснить отношение аудитории к различным точкам зрения касательно «взрослой индустрии».

В теоретической части я обращалась к различным социологическим, экономическим, культурологическим, феминистским, религиозным концепциям, чтобы ответить на вопросы, сформулированные в практической части. Я проанализировала самые разные политические и социологические позиции по адалт-индустрии, начиная с либертарианских и заканчивая левыми. Будучи ещё довольно наивной, я планировала найти ключ решения проблемы в экономике: в 2009-2012 годах я была близка к «чистому» либертарианству и считала легалайз автоматически лучшим решением любых проблем. По ряду вопросов я по-прежнему сторонница легализации, но с «взрослой индустрией» вышла заминка. Экономика не хотела отвечать на мои вопросы. Политические меры — от тотального запрета и криминализации клиента до полной легализации — никак не помогали прекратить человеческий трафик: бесправные женщины продолжают работать за гроши и в ультра-консервативной Саудовской Аравии, где каждый год убивают, насилуют и избивают девушек из Индонезии, приезжающих на заработки; и в бедных Украине, Беларуси, Гондурасе и Доминиканской республике, где государственные институты весьма слабы; и в весьма благополучных и либеральных Нидерландах, Панаме и США.

_niunamenos

Китти Сандерс с представителями церкви и полиции на профеминистском митинге #NiUnaMenos, посвящённом проблеме насилия над женщинами (2015 год)

В целом, вопросов и ответов на них очень много, однако базовая формула «бесправия женщин» и «имманентно криминального и бесчеловечного состояния адалт-индустрии», на мой взгляд, формулируется следующим образом: роль государства в культуре, экономике и семейной политике + отсутствие исторического прецедента по культурной и экономической приватизации женщинами их тел. Государство — не важно, слабое, или сильное, централизованное или федеративное — стремится удержать женщин, как основной источник репродуктивной функции, под тотальным контролем, чтобы эффективно выполнять свои стратегические задачи. Однако оно не желает оплачивать эту функцию, поскольку видит себя её собственником, и предпочитает выплачивать минимальные бонусы мужчинам, поскольку именно с ними первоначально и заключался договор об объединении в централизованное государство (именно мужчины раньше могли влиять на принятие политических решений и занимать административные посты; женщины же чаще всего были лишены такой возможности). Подобный подход прочно прописан в структуре того, что называется «традиционной семьёй» — на самом деле, разумеется, это никакая не традиционная семья, поскольку такой попросту не существует: на разных исторических этапах государство сильнее и сильнее национализировало граждан, и семьи трансформировались соответственно — на каждом этапе «традиционной семьёй» называлось то, что соответствовало степени государственного контроля и государственной стратегии. Так, в аграрных странах традиционная семья это многодетное крестьянское хозяйство, а в урбанизированных государствах традиционной семьёй обычно называется «ячейка», состоящая из проживающих в городе мужа, жены и одного-трёх детей. При переходе от аграрного государства к урбанизированно-городскому, индустриальному, обыкновенно происходят конфликты между консервативными кланами: аграрники, спонсируемые латифундистами и поддерживаемые крестьянами, упрекают «городских» в аморалке и разрушении традиций, а урбанизированные консерваторы, за которыми обыкновенно стоят промышленники, обвиняют оппонентов в коррупции, воровстве, сепаратизме, безнравственном попирании человеческих прав и регионализме. Это чрезвычайно ярко проявилось и во время Гражданской войны в США, и во время промышленной революции Хуана Перона в Аргентине, и во время весьма радикальных реформ Габриэля Гонсалеса Виделы в Чили (помимо эффективно проведённой урбанизации, индустриализации и выдающегося вклада в национальное строительство, он полностью уравнял женщин в правах с мужчинами, дал женщинам право участвовать в выборах. Кроме того, он провёл первое в Латинской Америке назначение женщины на правительственный пост).

Если первоначально государство либо вообще не существовало, либо было слабее общин, ведомых лидерами (феодалами, главами племён, или кем-либо ещё), то, развиваясь и разрастаясь, оно присваивало общины, расплачиваясь бонусами с их бывшими лидерами. Абсолютное большинство общин — будь то древнегреческие «мужские братства», мафиозные-военные структуры, или крестьянские земледельческие общины — формировали свои социологические и семейные концепции, исходя из приоритета физической силы, военного опыта и присваивания женщин, как собственности — опять же, по закону тупой силы. Женщины, выключенные из общественной жизни, таким образом «пролетали» — а процесс централизации государства и «национализации» граждан всё углублялся; в XX веке он дошёл до тоталитаризма — т.е. реальной попытки национализировать даже само мышление человека! В конечном итоге бонусы-подачки за потерю власти в общине и делегирование властных полномочий государству получили все, кто угодно, кроме женщин. Безусловно, периодически перепадало и женщинам: они получили право собственности (на многие века позже мужчин), право на образование (совсем недавно), избирательные права (в прошлом веке). Однако приватизации женщинами себя, с полным присвоением себе своих тел, интеллектуальных, культурных, психологических и физических ресурсов, включая репродуктивный — так и не произошло.

Женское тело по-прежнему запретно и сакрализировано, причём сакральность здесь играет обычную репрессивно-удерживающую роль; ничего положительного в ней нет. Попытки женщин сформировать собственные дискурсы сталкиваются с дикой травлей, агрессией и зачастую фемицидом — не только в отсталых религиозных странах и развивающихся государствах Азии и Африки, но и во вполне благополучных США, где массовые расстрелы женщин и убийства на почве ненависти к ним случались не раз и не два. Какие-либо меры по приватизации женщинами собственных ресурсов в основном обесцениваются или напрямую запрещаются — исключениями являются несколько государств Европы, Канада, отчасти США и некоторые страны Латинской Америки, пытающиеся найти компромисс между католической церковью, государственной заинтересованностью в репродуктивном ресурсе и женскими правами. Однако этого мало, и предпринимаемые меры в основном носят половинчатый и тактический характер. Попытки жёстко изменить ситуацию, или противостоять использованию женщин и человеческому трафику заканчиваются плачевно для самых разных людей в самых разных концах света — например, во вполне благополучной Аргентине активисток убивают, а в Европе им портят репутацию, используя ресурсы т.н. «профсоюзов секс-работниц», которые возглавляют вчерашние сутенёры, трафиканты и тому подобная публика. На Ближнем же Востоке никто вообще не парится с такими «мелочами», как права женщин и недопустимость рабства: ИГ попросту национализировало всех женщин и принуждает их к проституции, мотивируя это джихадистской риторикой. Феномену «исламской проституции» в книге посвящена отдельная статья.

Piñera

Китти Сандерс и Мигель Пиньера (брат правившего в 2010-2014 годах президента Чили Себастьяна Пиньеры), 2012 год

Я сама не раз сталкивалась с противодействием и агрессией как со стороны государства, так и бенефициаров сложившейся системы: это случалось и в СНГ, и в Латине. К счастью, меня всегда поддерживали коллеги-журналисты, культурные деятели и просто влиятельные друзья, многие из которых — это особенно ценно — знали меня не как Китти Сандерс, исследовательницу и автора. Для них я была хорошей знакомой, работающей в довольно сомнительной области — и, тем не менее, их помощь оказалась неоценимой, а в ряде случаев — решающей. Многие из них поддерживали меня морально — это тоже многого стоило, потому что к 2013 году я держалась уже из последних сил: в тот год я изучала ситуацию в Бразилии, и это меня практически добило психологически. Помогали только надёжные друзья, подруги и «аутопсихоанализ»: я писала рваные художественные очерки в отчасти киберпанк-стиле, часть которых в скором времени выйдет в виде художественной книги «Never Stop the Madness». Я также должна отметить удивительный факт: католическая церковь, несмотря на сложные взаимоотношения с женщинами, делает очень многое для реабилитации и социализации бывших работниц адалт-индустрии, при этом не вбивая им в головы Иисуса Христа молотком. Позиция многих католических организаций, с некоторыми из которых я имела честь работать, такова: такой выбор для женщины ошибочен, однако наша задача — помочь ей, а не осуждать. Это очень важно.

Историческая часть отвечает на вопросы, каким образом сформировалась сегодняшняя система. Она анализирует «простые решения», вроде тех, что предлагают социалисты и новые левые, объясняет, почему как классические либералы, так и государственники, и левые не собираются делать что-либо серьёзное для «женской самоприватизации». Особенно подробно я рассмотрела проблему в XX веке — невероятно насыщенном и информационно освещённом. Я остановилась на примерах раннего, развитого и перестроечного СССР, 1990-2000-х годов; Индонезии периода колониальной зависимости, Старого и Нового Порядков; Латинской Америке; фашистской и постфашистской Европе. Разумеется, не обошось без отслеживания мутаций разнообразных Männerbund’ов, преобразования традиционно-крестьянской «парадигмы отцов» (классического патриархата) в «парадигму сыновей», вместо которой я бы предложила уже существующий термин «мачизм» — собственно, мачизм и заключается в том, что имущественные, репродуктивные и репрессивные права в значительной степени делегируются старшему сыну, или нескольким сыновьям. Также я дала довольно обширный культурологический анализ, опираясь на семантический киноязык в разных странах, от Индонезии до Колумбии.

Даст ли «Carne» ответы на острые вопросы? Возможно. Моя задача заключалась не в создании идеального рецепта — его попросту не существует. На самом деле, «Carne» это во многом исследование предпосылок и социально-экономических систем, которые привели к нынешнему положению дел. От сотен подобных исследований мою книгу отличает один важный момент: личная вовлечённость и практика. Я могу разбить аргументы любого теоретика, поскольку знаю ситуацию изнутри, знаю, какими подводными кабелями связаны между собой разные теневые рынки и какую роль в них играет государство, каким образом полиция и чиновники вовлечены в этот процесс и как они параллельно разыгрывают ксенофобскую и расистскую карту, чтобы повышать свои прибыли. Я знаю о реальном состоянии девушек в индустрии, потому что очень долго общалась с ними, и мне доводилось переживать самые разные ситуации вместе с ними — от отъёма документов и допросов в полиции до откачивания после передозировки кокаином. Я знаю, сколько всего они потребляют, чтобы выглядеть «довольными жизнью», я видела, как реально делается порно, чего стоят тамошние «контракты» и договорённости (хоть в США, хоть в Бразилии) и я смогла докопаться до некоторых ключевых проблем, не позволяющих отнести «индустрию для взрослых» к какому-то обыденному рыночному явлению. Как рабство, концлагерь или принудительно-трудовое заведение не являются частью рынка ввиду недобровольности и отсутствия контракта, так и «индустрия для взрослых» не может рассматриваться, как обычная часть глобального рынка — в ней слишком много принуждения и недобровольности. Хотя её бенефициарам очень бы хотелось представить её именно такой — либертарианской, свободной, гламурной и добровольной. На самом верху — где есть дорогие красивые клубы, всё действительно более-менее добровольно; хотя практика сажать девушек на алкоголь и наркоту есть и там. Однако дорогие клубы — это лишь 2-3% от всей взрослой индустрии.

Легалайз, очевидно, не даст решения проблемы, как он не дал его в Нидерландах или в Неваде. Т.е. извлекать прибыль получится более эффективно, но сама отрасль от этого не станет «бизнесом», «профессией» и уж тем более воплощением «принципа равноправия». Вокруг неё будет постоянно кублиться криминал, а человеческий трафик и нелегальная миграция будут идти бесконечно.

Обычный запрет тоже не даст значительного эффекта: бордели получат подпольный статус, а девушек начнут щемить не только «работодатели», но и государство, и агрессивные клиенты, ищущие бесправных людей, чтобы слить на них свою фрустрацию. Запрет борделей или стрип-клубов тоже довольно спорное решение: во-первых, государство не должно получать слишком большую возможность запрещать: оно, с одной стороны, может подмять индустрию под себя, а с другой — может запросто начать применять запретительные меры по отношению к нормальным рыночным механизмам в других областях экономики, воспользовавшись раздутыми полномочиями и созданным прецедентом. Во-вторых, в Аргентине, России или Исландии запреты не особо помогли: бордели стали откровенно превращать девушек в мясо, а стрип-клубы в Рейкъявике по-прежнему функционируют, только сменили наименования.

Строго говоря, я вообще не думаю, что ситуацию получится изменить при помощи легализации или запрета, потому что феномен взрослой индустрии базируется на том, что у всех работниц отсутствует «право на тело» — они не осознают его как своё, и культурно-социальная парадигма вполне чётко поддерживает такое положение вещей. Нельзя начать продавать то, чего у вас нет. Вы не можете продать квартиру, взятую в аренду, потому что она не ваша — вас пустили туда пожить при условии ежемесячных выплат. Тело женщины не принадлежит ей — она лишь пользуется им, взяв в аренду у мужа, патриарха, или государства. Она получит право на него после того, как родит нескольких детей и утратит всякий шанс на самостоятельную жизнь. Этот лицемерный принцип используется повсеместно; все мы слышали фразы, типа: «Женщина становится женщиной только после того, как родит ребёнка». Женщины с детства формируются с осознанием собственной неполноценности, социальной ригидности, узкой роли матери-жены-декорации. Тела многих женщин попросту не принадлежат им — именно поэтому проститутки терпеливо сносят насилие над собой. Границы их личности целиком разрушены; но для того, чтобы это понять, нужно пройти через процессы, которые сломали этих женщин. А ещё нужно иметь способность к эмпатии и обладать знаниями в области психологии, социологии и истории.

Что же делать? Думаю, проблему в значительной мере решит её освещение. Адалт-индустрия, несмотря на её «законническую» позу и рассказы обслуживающих её журналистов, является тотально насильственной, преступной, коррумпированной и теневой сферой. Она теснейшим образом связана с нелегальной миграцией, мошенничеством с документами (например, у меня дважды забирали «родные» документы и взамен выдавали справку на другое имя, которой достаточно для демонстрации в полиции, но по которой нельзя покинуть страну), насилием, наркотрафиком и т.д. Вскрытие глубоких взаимосвязей между этими криминальными сферами и проливание света на происходящее внутри индустрии люмпенизирует её гораздо быстрее, нежели какие-то запретительные меры, которые только привлекают криминал и коррумпированных чиновников. Также очень важно формирование «женской парадигмы» в образовании — парадигмы, воспитывающей не мать и красивую картинку, прилагающуюся к успешному или не очень мужу, а человека со своими интересами, хобби, личными качествами, обладающего гендерной группальностью, способного жёстко отстаивать свои взгляды, а самое главное — формировать дискурсы и социальные идеи, способные конкурировать с уже существующими. И десакрализация женщины. Это третий базис, на котором имеет смысл строить здание полноценного равноправия. Никакого «женщины — это принцессы». Ни принцесс, ни богинь, ни отрицания женских экскрементов, телесных выделений, ни «женского предназначения», ни бреда про «в XII веке женщины рожали в чистом поле и жили до ста лет», ни эссенциализма, ни серьёзного восприятия романтических книжек про принцесс и рыцарских романов. Никаких «женщина должна родить» или «женщина не должна делать 50 000 пунктов, из которых половина противоречат друг другу, а вторая половина — обязательна для полноценной жизни». Десакрализация, гуманизация, полная приватизация женщинами своих личностей, тел и перспектив.

«Carne» должна выйти в 2016 году, но возможен и перенос на 2017, потому что мне постоянно приходится править и дорабатывать разные фрагменты книги, и конца корректуре пока не предвидится. В силу этого я приняла решение иногда публиковать отрывки из книги здесь и на сайте bookcarne.com

Kitty Sanders, 2016

%d такие блоггеры, как: