Три волны латиноамериканской правой политики XX-XXI веков. Второе поколение, часть 2. «Неолибералы», военные и рынок. Пиночет и Стресснер

Ознакомиться с тремя предыдущими частями статьи вы можете по следующим ссылкам:

Три волны латиноамериканской правой политики XX-XXI веков. Вступление.

Три волны латиноамериканской правой политики XX-XXI веков. Первое поколение: консервативный антикоммунизм

Три волны латиноамериканской правой политики XX-XXI веков. Второе поколение, часть 1. «Неолибералы», военные и рынок. Перес Хименес, Уго Бансер, бразильская хунта


 

Фигуры Альфредо Стресснера и Аугусто Пиночета в русскоязычной латиноамериканистике традиционно подаются с высокой степенью мифологизации. Про первого в русскоязычном пространстве известно довольно мало, однако запущенные советским режимом слухи о мрачной “фашистской хунте” в Парагвае циркулируют до сих пор. Второй, напротив, был сильнейшим образом популяризирован – сначала в 70-е, когда СССР, разъярённый вмешательством чилийской армии в амбициозный проект “олевачивания Западного побережья” (в Перу правил просоветский национал-социалист Веласко Альварадо; в Боливии у власти стояла советская марионетка Хуан Хосе Торрес), устроил чилийской Правительственной хунте тотальный “чёрный пиар” (любопытно, что все шишки упали на Пиночета, хотя чилийская хунта на самом деле была коллегиальным органом – например, “неолиберальную” политику проводил адмирал Хосе Торибио Мерино, а идею масштабных репрессий против коммунистов — глава ВВС Густаво Ли). Затем, в поздние 80-е и ранние 90-е “дедушку Аугусто” накрыла вторая волна пиара – на сей раз “белого”. Россияне всерьёз спорили о том, нужен ли стране Пиночет; генерала представляли каким-то сияющим рыцарем-крестоносцем, спасающим от коммунизма; а некоторые политики и экономисты рассуждали о чилийском сценарии для России.

Поскольку мифы о режиме Правительственной хунты продолжают гулять по русскоязычному интернету, стоит попробовать кратко описать чилийские реалии 70-80-х годов.

Чили: коротко о том, как это было

Рассказывать про электоральные особенности чилийской системы и «официальные» обстоятельства прихода Альенде к власти нет особого смысла; они достаточно хорошо известны. На неофициальных обстоятельствах, однако, имеет смысл задержаться. Существует миф о том, что «чилийские богатеи» встретили «социально ориентированного доброго президента» фашистскими группировками, типа Patria y Libertad, после чего «простой народ и прогрессивное студенчество» резко полевели и начали воевать с «фашистами». Обычно говорят, что организация Movimiento de Izquierda Revolucionaria стала чуть ли не «народным» ответом на деятельность «фашиствующих молодчиков» из Frente Nacionalista Patria y Libertad. Это не так. Террористическое ультралевое движение MIR было основано в 1965 году. Ультралевая террористическая Vanguardia Organizada del Pueblo — в 1968. Антикоммунистическая парамилитарная организация Patria y Libertad — в 1971. Очевидно, что именно PyL, появившаяся значительно позже, чем MIR, была ответом на централизацию и усиление левотеррористического подполья, а не наоборот. Усиливавшееся давление на собственников, бизнесменов и профессиональных рабочих, всегда зарабатывавших в Чили достаточно много, разрушение институтов собственности, нараставшие популизм и централизация привели к тому, что праворадикальная молодёжь начала группироваться и воевать с коммунистами в попытках «отвоевать улицу».

Молодёжь можно было понять: предыдущий президент Эдуардо Фреи своей бестолковой «розовой» политикой усилил левые тенденции и подготовил почву для масштабных нарушений имущественных прав; Альенде же принялся реализовывать достаточно жёсткую левую повестку. При этом на него постоянно давили «мальчики» слева и иностранные собратья по социалистической идее, и он вынужден был подчиняться, усиливая давление на собственников. В результате действий Альенде роль государства в экономике резко выросла, а эффективность экономики — напротив, сильно упала. Доля государства в области транспорта, финансов, СМИ начала составлять от 70 до 90%. 85% экспорта и 60% импорта перешло под контроль правительства. Меднорудная промышленность также была национализирована, причём правительство Народного единства постоянно норовило пересмотреть сумму компенсаций: например, 28 сентября 1971 Альенде объявил, что из суммы компенсации будет изъято 774 млн. долларов, поскольку с 1955 года компании получали доходы, превышавшие 12% капиталовложений. Правящий блок радикально трансформировал и банковскую систему Чили, которая славилась достаточно высоким уровнем открытости и устойчивости: правительство приобрело 18 из 26 частных банков. Масштабные национализации земель не принесли того эффекта, какого от них ожидали; на самом деле, ни устаревшая агромодель, ни социалистический подход не решили «земельного вопроса» в Чили. Более или менее это получилось сделать при режиме Правительственной хунты; реформы же Альенде просто ещё сильнее раскололи чилийское общество. В сочетании с «революционным активизмом», агрессивной левацкой пропагандой и террором левых боевиков это, конечно, не могло нравиться простым чилийцам. В ответ на вмешательство государства в систему медиа, пресса начала радикализироваться: в стране начали появляться крайне правые газеты вроде Tribuna (существовала всего два года, 1972-1973), ставившие своей задачей «сражаться с коммунизмом, врагом Чили».

В стране возник чёрный рынок.  В 1973 году инфляция выросла до 605%. Внешне положительные для «простых людей» изменения, такие, как рост пенсий на 35-66%, увеличение пособий малоимущим семьям и повышение минимальной зарплаты, оказались бесполезными: правительственные начисления съела инфляция. По всей стране бастовали дальнобойщики и фермеры; домохозяйки ходили маршами протеста, стуча в пустые кастрюли. Многие левые сексисты, особенно в постсоветских странах, подают их как «марши проплаченных ЦРУ безвольных кукол, которых обманули и купили». Это сочетается с обесценивающими цитатами каких-нибудь советских культурных деятелей, типа Романа Кармена (который прокомментировал «парады пустых кастрюль» фразой: «Львицы проголодались»), решительно осуждавших, гневно обличавших и далее по тексту. Это, конечно, абсурдное утверждение: правый феминизм в Чили существовал очень давно, он был частью политического ландшафта, оказывавшей значительное влияние на государственную политику ещё в 20-30-е годы XX века. Acción Nacional de Mujeres, например, была организована в 1934 году и боролась за полный набор гражданских и политических прав для женщин; при этом она была чрезвычайно консервативной и, в частности, выступала против разводов, растления несовершеннолетних, чрезмерного употребления алкоголя и пренебрежения правилами личной гигиены.

chile

В начале 1970-х мощное чилийское феминистское движение ещё сильнее поправело. В 1972 году был организован Poder Femenino — своего рода координационный комитет, который организовывал и проводил антигосударственные протесты, продумывал стратегию, собирал средства на поддержку «родственных» анти-альендевских протестных организаций, таких, как профсоюз дальнобойщиков. Poder Femenino объединял как представительниц оппозиционных партий (там были делегатки и от левоцентристской Izquierda Radical, и от радикал-националистической Patria y Libertad), так и независимых женщин преимущественно антикоммунистических и антиправительственных взглядов. Также комитет распределял помощь бастующим оппозиционерам: например, создавал и контролировал полевые кухни, которые кормили дальнобойщиков. Режим «народного президента» активно выступал против женщин, вооружённых чрезвычайно опасными пустыми кастрюлями; 1 декабря 1971, например, был разогнан масштабный марш женщин в Сантьяго. Полиция активно применяла слезоточивый газ. Жестокость, с которой их разгоняла, шокировала даже оппозиционно настроенных левых, которые, в принципе, не особо симпатизировали консервативным силам и представительницам среднего класса.

Помимо проведения антигосударственных маршей, срывов выступлений коммунистов, координации деятельности разных антиальендевских структур (она осуществлялась при помощи курьерской работы и телефонной связи) и материальной поддержки соратников по протестам, женщины также требовали вмешательства чилийских военных, провоцировали их, обзывали трусами и травили «лоялистов» — офицеров, считавших своим долгом служить правительству Народного единства, несмотря на его отчётливо левую и прокубинскую направленность. Весной 1973 года чилийские генералы и полковники, а также курсанты военных академий обнаружили у дверей своих домов и учреждений рассыпанные зерна кукурузы и записки. Это сделали чилийки, изображавшие военных курами, которые не в состоянии свергнуть Альенде, последовательно сдававшего Чили СССР. Генерал ВВС Густаво Ли, будущий член Правительственной хунты, был в ярости: «Они сказали, что мы курицы. Они рассыпали кукурузу у наших дверей. Они говорили, что мы трусы. Любой в моем положении был обязан действовать. Другого пути не было». Ему вторил генерал армии Медина Лоис: «Для мужчины-военного нет ничего более оскорбительного, чем быть названным трусом!».

В записках, оставленных у дверей домов, значилось одно слово. Оно же вскоре начало появляться и на стенах домов в Сантьяго. Это слово было — «Джакарта». Чилийские правые феминистки, враждебно относившиеся к Альенде, намекали на индонезийский путч. Во второй половине 60-х в этой стране произошел военный переворот — правые генералы во главе с Сухарто свергли просоветское национал-коммунистическое правительство Сукарно. В ходе путча были убиты сотни тысяч коммунистов (американские источники указывают цифру между 300 и 400 тысячами человек), а в стране установился правоавторитарный режим.

Таким образом, антикоммунистически настроенные женщины и антикоммунистки были вполне самостоятельным, масштабным и субъектным явлением в антиальендевском сопротивлении. На улицы их вывела ухудшавшаяся экономическая ситуация, настойчивый дрейф левых в сторону этатизма и централизации власти, заигрывание правительства с бандитами и грабителями, а также неуклонно нараставший вал левого терроризма и преступлений против собственности. Исследователи, в частности, Луис Хейнеке Скотт, рисуют печальную картину левого террора, захлестнувшую улицы чилийских городов. Боевики MIR и более мелких организаций убивали военных, полицейских, штрейкбрехеров, антикоммунистически настроенных студентов. Нередко гибли простые люди — когда MIR бросали бомбы в дома. В фундаментальном четырёхтомном исследовании «Chile: cronica de un asedio», посвящённом истории террора в Чили, целые страницы занимает простое перечисление имён и профессий убитых боевиками различных левых боевых организаций. Автор исследования «La verdad olvidada del terrorismo en Chile» Хорхе Арансибия также приводит обширный список жертв режима «товарища президента» — крестьян, рабочих, оппозиционеров, военных, карабинёров. «Эксы» (ограбления банков «классом-гегемоном», вооружённым иностранными государствами) происходили с печальной регулярностью. Масштабные уличные перестрелки случались почти каждую неделю.

Следует отметить, что уличный террор в стране не шёл ни в какое сравнение с российским периода Гражданской войны, китайским периода Культурной революции, или даже аргентинским времён Эктора Кампоры и четы Перонов; однако для спокойной, относительно малонаселённой и стабильно развивавшейся страны, какой являлась Чили, это был сильный шок.

Интересно, что Альенде, впавший в зависимость от радикалов и иностранцев (советских и кубинских), сам себя похоронил. У него было много толковых советников-центристов и левоцентристов, которые предупреждали, что он ведёт страну неправильным курсом. Министр обороны Карлос Пратс, например, часто критиковал популистскую и расточительную политику правительства. Президент, однако, предпочитал слушать Фиделя Кастро, Рауля Роа (главу кубинского МИДа) и Карлоса Альтамирано (генсека Социалистической партии Чили). В конечном итоге, под давлением офицеров, обвинявших его в слабости и неспособности повлиять на тревожную ситуацию в стране, Пратс подал в отставку; он также покинул пост командующего сухопутными войсками. На эту должность был назначен генерал Аугусто Пиночет.

Во внешней политике Альенде сильнейшим образом ориентировался на Кубу. Он наладил с ней очень тёплые отношения, правительства двух стран подписали ряд договоров и соглашений: о взаимном сотрудничестве в области рыбной промышленности, об установлении воздушного сообщения и всех видов связи, о взаимодействии судебных систем, научно-техническом и культурном сотрудничестве и т.д. Следом за Кубой Альенде начал налаживать дипотношения с КНР, КНДР, ГДР и т.д. Отношения с СССР тоже оказались на высоте: страны взаимно открыли у себя торговые представительства, СССР и Чили подписали ряд соглашений в области торговли и кредитов. Вопрос советских денег в Чили достаточно сложный, потому что информация о них довольно разнородна: так, во втором номере журнала Международная жизнь за 1973 год утверждалось, что на конец 1972 года СССР предоставил Чили кредитов на общую сумму 260 млн. долларов. New York Times и Keesing’s Contemporary Archives, однако, упоминают кредит на 335 млн. долларов на промышленные нужды и производство средств производства плюс 30 млн. на еду и одежду. С учётом проводившихся реструктуризаций (например, 21 декабря 1972 года) чилийских долгов, денег СССР туда вложил достаточно много. В связи с этим хотелось бы отметить, что постоянно упоминающаяся альендистами «магическая» сумма в 8 млн. долларов, предоставленная ЦРУ на расшатывание ситуации в Чили, несколько меркнет на фоне одних только официальных сумм, хлынувших в страну из социалистических стран. Для сравнения: Франция, один из основных партнёров Чили в Европе (Чили занимала первое место в регионе по развитию связей с ней), ссудила правительству Альенде всего 36 млн. долларов за период с 1970 по 1973. Латиноамериканисты и историки, с горечью упоминающие восемь миллионов долларов как нечто чудовищное и неподьёмное, сокрушившее своей тяжестью «народный» режим Альенде, нередко забывают упомянуть об американских кредитах и пожертвованиях. По одной только программе Food for Peace альендевская Чили получила 16.8 млн. долларов. Дело в том, что при Альенде сельское хозяйство страны начало стагнировать и в некоторых отраслях перестало покрывать национальные потребности даже наполовину. При Пиночете же Чили стала крупным экспортёром сельхозпродукции.

При этом, несмотря на обещание вести взвешенную «многополярную» внешнюю политику, Чили заняла резко враждебную позицию по отношению к ОАГ, вышла из Комиссии по объединению и восстановлению Кореи и солидаризировалась с вьетконговцами. Никаких угроз по соседству не было: в Перу была установлена левая просоветская военная диктатура во главе с Хуаном Веласко Альварадо. При нём перуано-советские отношения находились на пике; Перу буквально накачивали деньгами и оружием, оппозиция в стране была раздавлена, а её собственность — изъята. В Боливии происходила традиционная для этой страны чехарда лидеров, многие из которых были поклонниками СССР; в Аргентине власти вовсю вели диалог с левыми перонистами и договорились до того, что в 1973 году в стране к власти пришёл Эктор Кампора, именем которого в сегодняшней Аргентине называется крупнейшая левая молодёжная группировка, служившая Кристине Киршнер и занимавшаяся агитацией и запугиванием оппозиции.

Внутренняя политика Правительственной хунты

Строго говоря, у хунты образца 1973 года не было единого плана по выводу страны из кризиса. Глава ВВС Густаво Ли, поклонник египетского лидера Насера и близкий друг Хосни Мубарака (занимавшего в те годы пост главы египетских ВВС), был сторонником фашистской модели: он планировал репрессировать и сажать коммунистов, создавать мощную этатизированную экономику и строить корпоративное государство. Густаво Ли был первоначально отправлен курировать Социальный комитет. Находясь на этом посту, глава ВВС не мог толком влиять ни на экономическую деятельность хунты, ни реализовывать свою программу «окончательного решения коммунистического вопроса». Однако Густаво Ли в целом не устраивал других членов хунты, поэтому его понемногу вытесняли, и в 1978 «фашиста» официально заменил «англофил» Фернандо Маттеи, до того некоторое время работавший министром здравоохранения. Фернандо Маттеи, кстати, ещё в 1974 году предлагал хунте своего рода «португальский вариант» — вернуть демократическую избирательную систему и предложить в качестве кандидата в президенты гражданского консерватора с безупречной репутацией.

Адмирал Хосе Торибио Мерино, пожалуй, самый либеральный член хунты, возглавил Экономический комитет. Он настаивал на рыночном экономическом пути, прекращении репрессий и восстановлении «католической солидарности». Именно главу ВМФ следует в первую очередь благодарить за «чикаго бойз» и проведение политики открытого рынка: он занимался экономикой и лоббировал основные решения и назначения в этой сфере; сам Пиночет был пожёстче. Однако Пиночет доверял адмиралу, прислушивался к нему и обычно склонялся на его сторону в экономических вопросах.

Глава Корпуса Карабинёров Сесар Мендоса Дуран возглавил Совет по развитию сельского хозяйства, которое за последние семь-восемь лет трясли настолько сильно, что оно начало демонстрировать признаки тяжёлой болезни. Его политические взгляды были скорее патриотическими, антикоммунистическими и умеренно-этатистскими, но с однозначной симпатией к рынку и частной инициативе (сам глава карабинёров активно занимался благотворительностью). Он увлекался спортом, интересовался сельским хозяйством, однако основной его страстью была полицейская работа — под его управлением чилийские карабинёры стали весьма эффективным институтом.

К 1974 году Правительственная хунта выработала более-менее чёткий общий курс всестороннего развития.

guzman-pinochet

Аугусто Пиночет и Хайме Гусман

Аугусто Пиночет, будучи прагматиком и довольно дипломатичным человеком, старался синтезировать наиболее нейтральную и «гладкую» идеологию, которая бы совмещала рынок, христианский консерватизм и несиловую ликвидацию партийности. Такую идеологию ему предложил правый интеллектуал и социолог Хайме Гусман, разрабатывавший концепции чилийского гремиализма. Гремиализм это довольно типичный для католической социологии проект, заключающийся в деполитизации общественно-экономической жизни и сосредоточении на теории гильдий — самоорганизующихся общественных структур (профессиональных, экономических), которые свободно взаимодействуют друг с другом, отрицают партийность и избегают политизации. Пиночет симпатизировал гремиализму, и даже написал небольшую книгу «Política, politiquería y demagogia», в которой излагал некоторые гремиалистские идеи.

Идеальная политическая структура, по мнению Гусмана, должна была стать чем-то вроде нескольких закрытых клубов, вращающихся вокруг центральной вертикали власти, дающих ей рекомендации и вырабатывающих проекты национального развития. Простым гражданам, равно как и политизированным организациям и профсоюзам, по мнению гремиалистов, в политике делать было нечего; им предстояло пройти деполитизацию и превратиться в экономические свободные субъекты — гильдии. Политические противники ненавидели Хайме Гусмана и его идеи, и в 1991 году (когда в стране уже наступила демократия) он был расстрелян террористами из ультралевого Frente Patriotico Manuel Rodriguez.

monumento-jaime-guzman1

Мемориал Хайме Гусмана в Сантьяго, столице Чили

 

Таким образом, первоначально режим однозначно брал курс на недопущение конкурентов на политическое поле. После первых месяцев ожесточённой борьбы с коммунистическими боевиками, правительству предстояло выбирать: наращивать репрессии и обрекать себя на серьёзную изоляцию и бесконечную внутреннюю войну, или постепенно стабилизироваться. Военные сделали правильный выбор — при всех перегибах, допущенных ими во время путча. Гайки начали раскручиваться, уже в 1975-1976 режим стал гораздо более устойчивым и спокойным, в начале 80-х наступила политическая оттепель и практически перестала действовать цензура.

При этом чилийская Правительственная хунта выгодно отличалась тем, что она не занималась экономическим популизмом и презирала размытые формулировки уровня «за всё хорошее против всего плохого». В Чили ежегодно выходили Президентские послания — внушительные тома страниц на 600-700, в которых правительство отчитывалось о проделанной работе и сообщало о своих планах. Уже в 1974 году появился первый мастшабный всесторонний отчёт под названием «Un año de Construcción», в котором военное правительство подробно сообщало о новых назначениях, проделанных изменениях и планах на будущее — тактических (краткосрочных) и стратегических (рассчитанных на несколько лет). В отличие от уругвайских, аргентинских или перуанских коллег, независимо от их политического окраса, чилийцы не теряли связи с реальностью и предпочитали верить в цифры, а не в «мистическое слияние правительства с духом нации» или в волшебную силу государства, которое всё наладит, если дать ему возможность контролировать рынок и частную жизнь людей.

Государственный террор: существовал ли он и каковы были его масштабы?

В Чили на протяжении практически всего срока правления военных действовали правозащитные организации. Они снимали, писали отчеты и публиковали информацию о происходившем в стране. Из этого никто не делал секрета; например, в 1979 вышел документальный фильм El año de los derechos humanos, посвящённый деятельности правозащитных организаций и активистов в Чили. Значительная часть фильма посвящена одному из крупнейших деятелей чилийской правозащиты Клотарио Блесту, альендисту, который на протяжении всего правления хунты активно занимался правозащитной деятельностью, акциями протеста, помощью беженцам. Он также руководил организацией CODEHS (Comité de Derechos Humanos y Sindicales), начавшей деятельность при хунте в 1976 году. Другим известным правозащитником, неоднократно приезжавшим в Чили, был Хулио Этхарт — уругвайский диссидент, вынужденный покинуть родину во время военного переворота и уехать в Великобританию. Этхарт, разумеется, был известен чилийской полиции и разведке. Однако он неоднократно посещал эту страну, фотографировал Сантьяго и публиковал фотографии в мировой прессе. Его работы высоко отмечала Amnesty International.

В стране снимались фильмы, критиковавшие быстрые «бездушные» и «бесчеловечные» перемены, происходившие в ней; другое дело, что интерес к таким фильмам был не очень высоким. Чилийское телевидение во времена военных сильно изменилось: появилось много сериалов, рассчитанных на семейные просмотры и потребительниц-домохозяек, в моду вошли также комедии и «лёгкие» жанры. В те годы были сняты два лучших, по мнению кинокритиков, чилийских фильма — Julio comienza en julio (1979) и El Zapato Chino (1979).

Учитывая достаточно пристальное наблюдение международной и чилийской правозащитной общественности за чилийской ситуацией, а также тот факт, что основные обвинения в каких-то запредельных вещах исходили от СССР и разнообразных просоветских компартий, к «свидетельствам» о зверствах, пытках и десятках тысячах убитых следует относиться с осторожностью. Правозащита и международные организации не обнаружили «десятков тысяч» убитых и запытанных людей ни во времена Пиночета, ни во времена демократических правительств. Всё остальное следует считать спекуляциями раздосадованных и озлобленных идеологических противников чилийского пути.

Основной вал репрессий и правонарушений случился в 1973-1974 годах. После самоубийства Альенде ультралевые боевики продолжали сопротивляться. Поскольку оружия и средств у них хватало, то и сопротивление носило весьма ожесточённый характер. Газеты того времени публиковали весьма показательные фотографии изъятых у боевиков арсеналов.

Знаменитые «стадионы Сантьяго» случились из-за вполне реальной необходимости фильтрации «неблагонадёжных» граждан. Там происходили довольно масштабные нарушения прав граждан (собственно, сама идея согнать людей на стадион, чтобы проверить их, серьёзно нарушает права), происходили и внесудебные расправы. Однако рассказы о четвертованных телах, которые штабелями вывозили оттуда, скорее всего, несколько преувеличены: дело в том, что там постоянно присутствовала пресса, и в самых разных газетах за конец 1973 года можно наблюдать фотографии и репортажи оттуда. К тому же среди задержанных были женщины, что вызывало особенно бурную реакцию у прессы, части военных и населения — в Латинской Америке, особенно в благополучных странах Конуса, не любят идею государственного насилия над женщинами.

1088447_900

1087141_900

Наибольшее количество вопросов вызывает секретная служба DINA. Виновных членов этой организации арестовывают и судят до сих пор. Разумеется, противоправные действия со стороны любой спецслужбы недопустимы; однако все мы понимаем, что эти слова — не более, чем громкая пафосная риторика. Разведки и внутренние спецслужбы будут похищать и пытать людей и в XVIII, и в XX, и в XXI веке. Приписывать такое их свойство специфике власти — значит заниматься популизмом; ведь никто в здравом уме не предлагает судить Буша или Обаму за то, что американские спецслужбы применяют «нестандартные методы допроса» к афганцам или мексиканцам. Никто не судит постфранкистское демократическое правительство Испании, которое, столкнувшись с проблемой баскского терроризма, организовало парамилитарные бригады GAL, которые немедленно начали убивать баскских активистов и увечить покойникам лица, чтобы их было трудно опознать. Памятники Ленину и Дзержинскому, создавшим настоящую машину пыток международного масштаба, какую было нереально представить в Российской Империи, стоят по всей России. Самоубийства Ульрики Майнхоф и членов RAF в Германии вызывают максимум вопросы к тюремной администрации и спецслужбам, но никак не к министрам и канцлеру Шмидту.

В Чили дела обстояли следующим образом: Пиночет возглавлял государство, DINA занималась своими делами, периодически прибегая к пыткам и терактам против тех, кого считала врагом государства. Плохо ли это? Конечно. Можно ли было этого избежать в условиях, когда континент был наводнён оружием, советскими деньгами и левыми радикалами, которые свободно и без всякого суда убивали правых экс-президентов, мирно живших в других странах (например, Сомосу), и покушались на актуальных президентов (Пиночета неоднократно пытались убить)? Вряд ли.

В стране действовала цензура, которую можно назвать скорее «морализаторской», нежели свинцово-государственной. Были запрещены многие коммунистические книги (нет, книг по кубизму никто не запрещал, как бы ни захлёбывались нечистоплотные авторы, пишущие о «тупой военщине, подумавшей, что кубизм — это про Кубу»; это банальная выдумка чилийского левого диссидента Аларкона, который жил в СССР и был одним из основных «антипиночетистских» пропагандистов. Выдумку эту Аларкон продемонстрировал в художественном фильме «Санта Эсперанса»). Из соображений христианской нравственности были запрещены даже некоторые развлекательные журналы — в частности, знаменитый старинный Dr. Mortiis, хоррор-комикс, который обвинялся в «сатанизме». В 80-е цензура существовала уже скорее формально: например, в 1985 году в Сантьяго прошёл международный фестиваль тяжёлой музыки «Death Metal Holocaust», который с точки зрения консервативных католиков был вполне «дьявольским».

Подводя итог, следует заметить, что, уже спустя много лет после смерти Пиночета, никто так и не смог доказать тезис о «десятках тысяч убитых». В попытках дополнительно очернить режим Правительственной хунты её обвиняли в убийствах Неруды и Альенде. При президенте Себастьяне Пиньере была произведена эксгумация тела Альенде с целью установления причины смерти. Оказалось, что генералы не соврали: Альенде покончил с собой.

Те 3200 «убитых хунтой», в число которых входят даже карабинёры и солдаты, сражавшиеся на стороне путчистов, и есть финальная цифра. Один из лидеров чилийских левых террористов, племянник «товарища президента» Андрес Паскаль Альенде, сообщал, что за годы правления хунты было убито порядка 2000 ультралевых боевиков из MIR, FPMR и других организаций. 3200 убитых минус 2000 террористов, минус никак не относящиеся к категории «жертвы хунты» люди, погибшие от рук ультралевых и мародёров. Остаётся меньше тысячи трагических жертв, погибших во время путча и в первые месяцы беспорядков и те, кого действительно пытали и убили предпочитающие грязные методы «специалисты», многие из которых уже осуждены, несмотря на преклонный возраст. «Царство клерикально-полицейского террора» в Чили, однако, не было построено, и даже не планировалось. В клерикально-полицейских террористических государствах не устраиваются грандиозные метал-концерты, инвесторы не вкладывают туда деньги, а оппозиция не может вывести 300-400 тысяч человек на улицы и громогласно обвинить правящего президента в том, что он сукин сын и должен убираться. Ничего похожего на фашистский режим там тоже не существовало: во-первых, не было корпоративного государства, во-вторых, отсутствовал коллективизм (чилийцы в общем были объединены патриотической идеей, но фанатизмом никогда не отличались), а в-третьих, государство не проявляло тяги к промыванию мозгов пропагандой и перерождению в инструмент контроля частной жизни людей. Знаменитую фразу про то, что «без согласия Пиночета не движется ни один лист», вырванную из контекста, сам Пиночет неоднократно разъяснял в своих интервью. Она была адресована правительству, и контекст её был таков: «В правительстве ни один лист не шевельнётся без моего ведома, поскольку секретари постоянно информируют меня о том, что происходит в их ведомствах». В Чили действовал умеренный военно-авторитарный режим, взявший в качестве идейной базы католическую социологию и капиталистическую модель, опиравшийся на технократов и юристов. Не больше и не меньше.

Социальная политика Правительственной хунты

Она развивалась от достаточно жёстко-ограничительной в 1973-1976 годах, до спокойной, эволюционирующей в сторону либерализации, в 1977-1980-х.

vintage-photo-of-portrait-of-sergio-onofre-jarpa-07bdd3d0e3717dea8d18d04252fb97cc

Серхио Онофре Харпа

В 80-е произошёл окончательный отход от идей гремиализма. Началась оттепель, называемая «весной Харпы» — по имени Серхио Харпы, опытного политического тяжеловеса, который был хорошим специалистом и в области партийного строительства (он участвовал в создании правой Национальной партии и правонационалистической партии Acción Nacional в 60-е, был в активной оппозиции режиму Альенде в составе коалиции Confederación de la Democracia, и организовал собственный Национальный рабочий фронт (Frente Nacional del Trabajo) в 1985), и в сфере внешней политики.

В 1983 Харпу назначили министром внутренних дел. С его приходом в стране началось массовое партийное строительство. Множество политических партий появлялось и исчезало, они объединялись в коалиции и фронты, чаще всего требовавшие отставки Пиночета и перехода к демократической форме правления. Например, одной из крупнейших оппозиционных групп была Alianza Democrática, в которую входила масса людей из старых чилийских партий, от социалистических до правоцентристских. Демократический Альянс устраивал митинги и марши протестов, выводя на улицы до полумиллиона человек.

Радикальные левые создали в свою очередь несколько коалиций, таких как Bloque Socialista и Movimiento Democrático Popular.

Гремиалисты были в отчаянии, видя, что их «беспартийный» проект разваливается. Они основали партию Unión Demócrata Independiente, которая должна была стать единственной правой big tent партией в стране, однако система продолжала усложняться: консервативные, праволиберальные и правоцентристские партии появлялись повсюду. Партийным строительством занялись и старый волк Серхио Харпа (Frente Nacional del Trabajo), и молодой политик Андрес Алламанд (Movimiento de Unión Nacional), который с тех пор продолжал расти, и в 2011 году был назначен министром обороны. Гремиалисты во главе с Хайме Гусманом и Пабло Лонгейрой также пытались ликвидировать левые партии. Они набрасывались на них, как бульдоги, забрасывали Конституционный суд жалобами, однако времена «железной руки» остались в прошлом: ни «мундиры», ни «пиджаки», ни судьи не собирались возвращаться к авторитарным и ручным методам управления. Левые партии легко сбрасывали вцепившихся «бульдогов», переходя из коалиции в коалицию.

Правительственная хунта ненадолго насторожилась, увидев настолько непредсказуемый и мощный подъём партийной жизни, и даже убрала Харпу с министерского поста, однако вскоре напряжённость спала, и военные вернулись к поддержанию порядка и подготовке к общенациональному голосованию по поводу продления президентских полномочий.

Отдельно следует остановиться на теме «антисемитизма». Советские «критики», как известно, не брезгуют вообще ничем — их так научила родина: ради «хорошего дела» можно и соврать. Так родилась отвратительная и не имеющая под собой никаких оснований ложь о «нацизме» в пиночетовской Чили. Я уже писала достаточно подробную статью о евреях в Чили периода Правительственной хунты. Здесь же лишь напомню, что отношения между Чили и Израилем при Пиночете переживали резкий подъём, военное, финансовое и дипломатическое сотрудничество крепло и развивалось, а сам лидер государства к евреям относился прекрасно. Никакого институционального антисемитизма в Чили не было.

Также следует остановиться на довольно странном заблуждении о том, что в пиночетовской Чили женщинам «запрещали» носить одежду без рукавов и появляться на улице в брюках. Это, конечно, абсурдные утверждения — в приличных районах крупных городов Чили действительно не приветствовалась (и до сих пор не приветствуется) слишком открытая и вульгарная одежда (как на мужчинах, так и на женщинах). Это было связано с борьбой против проституции (это явление стало весьма масштабным при Альенде) и желанием военных «восстановить католическую мораль» и видеть в чилийских женщинах матерей и собственниц, а не путан. В Чили легкомысленно одетая девушка (высокие каблуки, короткая юбка, топ или блузка ярких кричащих цветов, открывающие живот) поздно ночью до сих пор сталкивается с такой проблемой, как невозможность поймать такси: большинство водителей предпочитают не останавливаться. Однако никаких «преследований» по признаку одежды в стране не было ни в 1975, ни в 1995, ни в 2015. Ниже приведены несколько фото, на которых вполне довольные жизнью девушки гуляют в совершенно обычной для лета одежде в пиночетовские времена (взяты из прессы 80-х годов). Также приведено фото звезды чилийского ТВ пиночетовского периода Шломит Байтельман, позирующей в майке и брюках, и фото четы Пиночетов в окружении легкомысленно одетых девушек.

shlomit

14712137_997968686996452_4868145112741314560_n 14714558_697373937085218_378728506764296192_n

Резюмируя, можно сказать, что социальная политика Правительственной хунты, начавшись с довольно жёстких ограничений, постепенно мягчела. Гайки раскручивались, кризисы преодолевались, ручное управление заменило управление институциональное. «Мундиры» в правительстве постепенно заменялись «пиджаками», как правило — с юридическим образованием. Например, в 1978 году министром внутренних дел стал адвокат и профессор права Серхио Фернандес, заменивший на посту генерал-лейтенанта Сесара Рауля Бенавьедеса; в том же 1978 контр-адмирала Луиса Ниеманна Нуньеса сменил историк и преподаватель Гонсало Виаль Корреа, ставший новым министром образования; генерала карабинёров Марио Маккая Харакемаду заменил Альфонсо Маркес де ла Плата, президент Национального общества сельского хозяйства; министром юстиции в 1975 стал Мигель Швейцер Спейски, потеснивший представителя Корпуса карабинёров Уго Мусанте Ромеро, и так далее.

Всё это не могло не закончиться переходом к демократии; собственно, чилийский прецедент уникален своим прямо-таки фанатичным правовым консерватизмом и «законничеством». Чили, упрямо мотая головой, обошла все типичные для Латинской Америки ловушки: национал-популизм (по аргентинскому сценарию), фашизм (Уругвай), каудильизм, соблазн сохранить ручное управление, создание рыхлой безыдейной однопартийной «патриотической» системы.

Экономическая политика Правительственной хунты

Экономическую стратегию хунте продумывала группа экономистов, связанных с Чикагской школой. «Чикагцев» довольно серьёзно лоббировал глава чилийских ВМФ Хосе Торибио Мерино, горячий сторонник прекращения госрегуляции рынка и наиболее либерально настроенный член хунты (он критиковал Конституцию 1980 года за излишнюю жёсткость и регулярно смягчал действия хунты). Первый пакет либеральных законов «продавил» именно он. Адмирал придерживался достаточно свободной манеры общения, регулярно встречался с журналистами и отстаивал правильность действий военного правительства перед широкой публикой. Строго говоря, именно Аугусто Пиночет и Хосе Торибио Мерино были идеологами «чилийского пути» в области экономики, внешней политики и т.д.; Густаво Ли быстро терял доверие соратников, а четвёртый член Правительственной хунты, глава Корпуса карабинёров Сесар Мендоса Дуран вообще мало интересовался «высокими» материями, считая своим долгом обеспечение порядка и безопасности в стране.

Правительство поставило перед экономистами задачу: срочно найти выход из кризиса и вернуть стране инвестиционную привлекательность. Чикаго бойз сформулировали вполне предсказуемую консервативную стратегию: прекращать вкладывать бюджетные деньги в бессистемные «инновации», которыми занимались предыдущие правительства, сделать ставку на те отрасли, в которых Чили максимально конкурентна, начать экономить, начать выплачивать долги, которые отказалось обслуживать предыдущее правительство, и провести приватизации. Эту программу хунта в дальнейшем эпизодически называла «народным капитализмом». В обиход была введена известная формула: «Чилийцы — это нация собственников, а не пролетариев».

Следует заметить, что концепция «бессистемных государственных инвестиций с целью строительства инновационного общества» вообще крайне характерна для левых режимов Латинской Америки XX и XXI веков. Недавно находившиеся у власти Кристина Киршнер, Лула да Силва и Дилма Руссефф, например, регулярно вкладывали значительные средства в «развитие науки». Проблема заключалась в том, что науку нельзя «вырастить» за несколько лет, просто открывая университеты и приглашая иностранных специалистов читать лекции и проводить конференции. В результате бессмысленной политики Киршнер, Руссефф и да Силва наука в Аргентине и Бразилии так и не «взлетела», зато коррупция выросла до невероятных масштабов, а уровень «общедоступного народного образования» в Аргентине даже упал. Чили же стабильно развивает собственную науку, и уровень «недоступного каждому простому человеку» образования в этой стране постоянно растёт; чилийские ВУЗы занимают верхние позиции в латиноамериканских рейтингах.

В общих чертах первые реформы в сфере экономики выглядели следующим образом:

— Масштабная реприватизация (возвращение отнятой или выкупленной по нерыночным ценам собственности старым владельцам) и дальнейшая приватизация (продолжение расширения частного сектора экономики). В 1973 (при Альенде) государство владело более чем 400 банками и крупными компаниями; в 80-е их количество сократилось до 45.

— Введение свободных цен

— Введение единого десятипроцентного тарифа на иностранные товары (за исключением автомобилей)

— Унификация и сокращение налоговой системы и объёма взымаемых налогов (первоначальный радикальный план сокращения налогов был частично пересмотрен в 80-е, когда хунта сменила экономическую команду)

— Либерализация рынка валюты, приватизация банков

— Превращение частного капитала в основного «экономического игрока», приманку для инвесторов и иностранного заёмщика (при Альенде и Фрее эту роль играло государство)

— Либерализация трудового законодательства, ослабление профсоюзов, атомизация рабочих, превращение их в индивидуально мыслящих частных собственников. Увольнение стало вопросом десяти минут, рынок рабочей силы был либерализирован, из-за этого предприятия с облегчением сбросили с себя до 30% «лишних» рабочих, которых им навязывало предыдущее правительство, запрещая их увольнять.

— Приватизация громоздкой зарегулированной пенсионной системы

Всё это сыграло важную роль в быстром развитии тех отраслей, на которые делали ставку «чикаго бойз». Для Чили наиболее конкурентными являлись меднорудная, винодельческая и сельскохозяйственная отрасли. Для того, чтобы стать лучшими, нужно было победить инфляцию и провести деэтатизацию экономики. С деэтатизацией дело пошло быстро, а вот инфляция долго сопротивлялась правительственным мерам: особенно тяжёлым выдался 1975 год, когда цены росли, деньги по-прежнему быстро обесценивались, многие предприятия банкротились. Выросла безработица, которая в условиях разорванности старых коррупционно-теневых, «кумовских» связей, характерных для периода Альенде, больно била по благосостоянию чилийцев. В стране нарастала критика действий хунты, снимались фильмы, демонстрировавшие потерянность и экзистенциальную заброшенность простого человека перед лицом казавшихся бесполезными экономических реформ.

Реформы «на земле» проходили быстрее. Было очевидно, что как устаревшая, существовавшая до левых преобразований модель, так и предлагавшиеся социалистами реформы, направленные не на передачу земли крестьянам, а на создание «кооперативов», работают не лучшим образом. Поэтому Правительственная хунта провела серию реформ капиталистического толка, в результате которых сельское хозяйство страны показало колоссальный рост в 80-е, и начало играть роль одного из локомотивов чилийской экономики. Кристобаль Кай, известный учёный и специалист в области аграрных преобразований в Латинской Америке, в статье «The Agrarian Policy of the Aylwin Government: Continuity or Change?» охарактеризовал пиночетовские реформы «на селе» следующим образом: «Наиболее поразительная трансформация [проделанная в пиночетовскую эпоху] заключается в том, что сегодня сельское хозяйство воплощает собой модернизацию, прогресс и капиталистическое предпринимательство, тогда как ранее оно представляло традицию, отсталость, полуфеодализм и патернализм».  В результате реформ, осуществлённых Правительственной хунтой, были решены три фундаментальные проблемы, тормозившие чилийское сельское хозяйство: были ликвидированы устаревшие громоздкие нетехнологичные хозяйства, требовавшие несуразно большого количества рабочих рук, создана «сельскохозяйственная буржуазия» и большое количество малых собственников.

Суть реформ заключалась в роспуске кооперативов и масштабной приватизации земли. Частично землю получили старые собственники (обычно им возвращались нарезы, составляющие не более 80 орошаемых гектар), однако суть реформы заключалась не в этом: военное правительство не было «обычным» аграрно-консервативным режимом, делающим ставку на старые землевладельческие элиты. Военные формировали новый, конкурентный и высокотехнологичный агросектор. В итоге к 1977 году более 35% национализированных земель оказались в руках у совершенно новых собственников. Это был не единственный удар по старой, этатизированной и протекционистской отрасли. Военные напрочь отказывались «защищать национального производителя». Землевладельцы просили прекратить импортировать пшеницу из-за рубежа, занести её в список стратегически важной продукции и запустить программу государственной поддержки производителей пшеницы. Ответ властей — как экономических, так и военных, был почти синхронным. В конце 1976 года в газете El Mercurio появилась статья, в которой землевладельцы, требовавшие господдержки, обвинялись в попытках восстановить старую систему, которая вновь приведёт страну к социализму. В следующем году министр экономики Пабло Бараона заявил со страниц газеты La Tercera, что правительство не потерпит давления и что оно не собирается советоваться с фермерами по вопросам экономики и государственного управления.

Только в 80-е, под влиянием мирового кризиса, больно ударившего по Чили, и масштабных кадровых перестановок внутри экономической «группировки», правительство открыло новые кредитные линии для землевладельцев, прикрыло произодителей молока и пшеницы новыми таможенными тарифами, а также позаботилось о реструктуризации долгов.

Таким образом, говорить о том, что Пиночет «просто раздал» землю старым собственникам и «восстановил латифундистов в их правах», ошибочно. Реформы носили гораздо более глубокий характер, а власти вовсе не руководствовались банальным стремлением «вернуть всё назад».

Оставшаяся земля «разошлась» по мелким собственникам — она была нарезана на т.н. parcelas, семейные хозяйства, размером около 10 орошаемых гектар каждое. Участники наделялись землёй с правом продажи и сами решали, что с ней делать: продавать, «кооперироваться» ли с кем-либо, или обзаводиться индивидуальным хозяйством. Правительство перестало «защищать» сезонных работников путём давления на землевладельцев-«эксплуататоров», зато предоставило им большую свободу и возможность договариваться с работодателями. В результате сезонные работники стали зарабатывать больше. Изменился и их гендерный состав: многих женщин начали привлекать неплохие зарплаты плюс питание. Сельское хозяйство стремительно модернизировалось, появлялась новая техника, и дела «на земле» быстро улучшались. За период 1974-1982 экспорт чилийской продукции вырос почти в шесть раз. Чилийские вина стали одними из лучших в мире (при том, что качество воды в стране зачастую оставляет желать лучшего), сельское хозяйство и пищевая промышленность стали высокотехнологичными отраслями национальной экономики. Экспорт сельхозпродукции, оценивавшийся в 250 млн. долларов в 1974, вырос до 1300 млн. долларов в 1987.

Следует отметить, что при всех отличных экономических показателях в агросфере, многие владельцы небольших наделов были вынуждены продать свою землю более крупным собственникам или предприятиям. Мелкие собственники, не имеющие достаточно средств для того, чтобы обзавестись высокотехнологичным хозяйством, разорялись и пополняли ряды той части чилийцев, которая жила откровенно бедно.

В конце 70-х — начале 80-х чилийская экономика начала восстанавливаться. Однако в 1982-1983 на страну обрушился мировой финансовый кризис. Экономика обвалилсь до уровня 1975 года и даже ниже. Тогда и произошло то, что оппоненты слева обычно злорадно преподносят как «поражение правой модели»: государство взяло на себя долги, выкупило лопавшиеся банки и запустило вторую волну приватизаций, выбросив на рынок такие стратегически важные отрасли, как связь и электроэнергетика. Этот кризис удалось преодолеть быстрее: инвесторы доверяли чилийскому режиму, а сельское хозяйство уже успело встать на ноги и слабо пострадало от кризиса. Эрнан Бихи, один из архитекторов «чилийского чуда» 80-х годов, не без гордости рассказывал, что удар по Чили был одним из сильнейших в регионе, однако страна, благодаря умелому руководству, смогла буквально за год преодолеть последствия кризиса и вернуться к экономическому росту.

pinochet base naval antartica arturo prat 14 ene 1977 correo conmemorativo

Следует отметить, что военное правительство вело вполне разумную политику по отношению к населению: в кризисные времена глава ВМФ, отвечавший за экономику, лоббировал реструктуризацию долгов по кредитам для физических лиц во избежание выселения людей из квартир и домов и роста банкротств. Благотворительностью занимался весь крупный и средний бизнес, военные и Корпус карабинёров; помощью бедным активно занималась также супруга генерала Пиночета Люсия. В стране шла урбанизация, строительство прекращалось только в совсем уж кризисные периоды. Были созданы такие фундаментально важные логистические и инфраструктурные объекты, как «самая красивая дорога мира» Carretera Austral, построена масса заводов, значительно улучшены условия жизни в городах. Вырос жилищный фонд, в стране открылось множество новых школ, больниц, несколько университетов, причём последние были компьютеризированы и оборудованы по последнему слову техники. Была значительно улучшена транспортная инфраструктура: проложены дороги, построены аэропорты, модернизированы порты. Был основательно освоен крайний юг страны; Пиночет лично следил за этим и сам летал в антарктические регионы.

Изменилась и чилийская культура: собственность стала реальной ценностью, а посягательство на неё больше не вызывало сочувствия. Произошла сильная «автомобилизация» культуры: машина начала восприниматься как визитка хозяина, и в Чили до сих пор редко можно встретить дымящие побитые старые автомобили, как в других странах региона — здесь предпочитают взять новый хороший автомобиль в кредит, чем позориться. Грузоперевозками начали заниматься частные компании, произошёл расцвет «культуры дальнобойщиков». Вследствие автомобилизации культуры начала снижаться роль железных дорог, требовавших постоянных инспекций и ремонта из-за регулярно происходивших землетрясений. У руководства страны и у граждан этот вид транспорта не вызывал особого доверия: например 1985 году случилась страшная катастрофа на железной дороге между Сантьяго и Вальпараисо. Погибло 58 человек, 510 были ранены. Пиночет приехал в больницу навестить раненых, распорядился о выплатах компенсаций семьям пострадавших и погибших, после чего ж/д сообщение между городами было закрыто.

Augusto Pinochet y los esforzados hijos de la Patria

Комментарий от Revista Pro-Patria, в которой было опубликовано фото: «Глава государства поздравляет храбрых людей, построивших Carretera Austral — символ будущего страны»

К 1988-1989 годам национальная экономика вышла на рекордные показатели. Выполнив свою миссию по спасению страны от кризиса и опасности превращания в очередную сандинистскую Никарагуа или кастровскую Кубу, военные удалились.

Внешняя политика Правительственной хунты

В регионе Чили занималась тем, что отстаивала свой военно-политический суверенитет. С севера ей угрожала просоветская Перу, где правила левая военная хунта во главе с Хуаном Веласко Альварадо. Перу всерьёз планировала нападать на Чили, и чилийские военные обдумывали возможность превентивного удара с помощью национальных ВВС. Этот план разгромил Фернандо Маттеи, заявивший: «В случае превентивного удара я гарантирую уничтожение наших ВВС в первые пять минут боя». Боливия периодически требовала у Чили вернуть ей выход к морю, хотя постепенно Пиночет и боливийский лидер Бансер нашли общий язык. С Аргентиной тоже был территориальный конфликт по поводу южных островов, который едва не перешёл в войну. Конфликт смогли уладить только после  вмешательства Ватикана; Чили, однако, затаила обиду и в дальнейшем пребольно отомстила, заняв сторону Британии во время войны за Фолкленды-Мальвины. Некоторые удалённые страны Латинской Америки также заняли враждебную позицию: Мексика, например, просто разорвала с Чили дипломатические отношения 26 ноября 1974 года. Колумбия подвергла резкой критике чилийскую инвестиционную программу, обвиняя страну в пособничестве «иностранным монополиям» и подрыве идеалов Андского пакта (в итоге Чили вышла из него в 1976 году).

Хорошие отношения у Чили сложились с Парагваем, где много лет правил Альфредо Стресснер, обладавший незаурядными дипломатическими талантами. Парагвай был одной из первых стран, посещённых Пиночетом после путча. В мае 1974 года состоялись переговоры о расширении торговых связей и выработке новых соглашений. Отношения между диктаторами были настолько тёплыми, что Стресснер был удостоен звания почётного генерала чилийской армии, а Пиночету был вручён Орден заслуг — высшая государственная награда Республики Парагвай. При этом чилийское правительство придерживалось традиционной «многосторонней» внешнеполитической позиции, сомещённой с некоторым изоляционизмом по отношению к региональным «идеологическим» политическим союзам. Военные, в частности, мягко отклоняли проект «идеологических границ», который активно лоббировали Стресснер и бразильцы.

Британия относилась к путчистам довольно неприязненно, и вплоть до премьерства Маргарет Тэтчер удерживала эмбарго на поставку оружия в Чили. Реакция США на путч была ещё менее предсказуемой: вплоть до вступления в должность Рональда Рейгана их бросало из крайности в крайность. Отношения были нестабильными, и администрация США, кажется, всерьёз боялась репутационных потерь от тесных контактов с хунтой. Ситуация усугублялась тем, что СССР неожиданно болезненно среагировал на приход к власти военных (такой яростной реакции не было ни на Стресснера, ни на Бансера, ни на бразильцев) и развернул против Чили масштабную информационную войну. Ситуацию смогли исправить только Рейган и Тэтчер, до этого чилийцы жили «между поддержкой и санкциями».

__Presidentes , Hugo Banzer Suárez , Juan María Bordaberry , Ernesto Geisel & Augusto Pinochet

Слева направо: Уго Бансер (Боливия), Хуан Мария Бордаберри (Уругвай), Эрнесту Гейзель (Бразилия) и Аугусто Пиночет (Чили)

Правительственная хунта разорвала отношения с КНДР и Кубой, однако поддерживала отношения с Китаем. Это вызывало бурную реакцию у СССР и ходжаистской Албании; Энвер Ходжа в достаточно объёмном труде «Reflexions on China» резко критиковал Китай за антисоветскую позицию и «дружбу с пиночетовской Чили, франкистской Испанией и Родезией Яна Смита».

СССР сам отозвал посла и разорвал дипотношения с Чили, не дожидаясь первого шага со стороны военных.

Внешняя политика Чили опиралась на исторических традициях, концепциях экс-президента Габриэля Гонсалеса Виделы (поддержавшего путч 1973 года), идеях Аугусто Пиночета (написавшего ряд учебников по географии и геополитике) и… вездесущих флотских, среди которых были чрезвычайно распространены англофильские настроения. Министерство иностранных дел вплоть до 1983 года возглавляли представители ВМФ, которые обучались или работали в Великобритании. ВВС в итоге тоже возглавил англофил Фернандо Маттеи, и в итоге «пробританская» линия стала важнейшей для Чили.

Со временем конфликты были решены и левопопулистские правительства по соседству сменились правыми воеными режимами. С ними у Правительственной хунты сложились вполне нормальные рабочие взаимоотношения, хотя Чили смотрела выше и дальше региональных антикоммунистических союзов — она рассчитывала на более широкое внешнеполитическое взаимодействие, и в конечном итоге добилась этого.

 


16_MVG_mun_stroessner1

Стронистский Парагвай в советской и постсоветской латиноамериканистике обсуждается гораздо реже, чем пиночетовская Чили, однако мифов о режиме Стресснера всё равно хватает. Статья или книга, которая раз и навсегда решит хотя бы 80-85% споров и противоречий, касающихся стронистского режима, ещё ждёт своего автора (хотя отличные книги про этот период парагвайской истории существуют — в основном на английском).

Режим Стресснера, в отличие от чилийского, был персоналистским и авторитарным. Там, где чилийцы пытались «раствориться» в конституционных и правовых институтах, Стресснер правил самостоятельно и зачастую делал это жёстко. Отчасти это было обусловлено недостатком кадров, отчасти каудильизмом парагвайской нации, отчасти — типом личности самого Стресснера, человека яркого, убеждённого, искренне ненавидящего коммунизм и склонного к диктаторской манере управления. Тем не менее, Стресснер определённо принадлежал ко «второму» поколению послевоенной латиноамериканской правой политики: если для представителей «первого поколения» были характерны сильный этатизм в сфере экономики, создание рыхлых общенациональных структур, симпатии к моделям «третьего пути», то Стресснер определённо склонялся к капитализму (госвмешательство в его случае было обусловлено тем, что Парагвай был нищей страной без промышленности, в которой безраздельно властвовала Аргентина), отвергал концепции «третьего пути», а Партия Колорадо в его случае была не единственной на всю страну структурой, состоять в которой был обязан каждый гражданин, а скорее мощным политтехнологическим орудием, параллельно выполняющим роль «нервной системы» режима.

Сегодня сложно сказать, хотел ли Стресснер вообще становиться лидером государства. Его страстью была военная служба. В период Гражданской войны он поддержал президента Мориниго. Это решение было весьма необычным, учитывая тот факт, что более 75% Вооружённых сил перешли на сторону повстанцев, состоявших из либералов, фебреристов и коммунистов. Стресснер, однако, слишком сильно презирал революционеров и был приверженцем иерархических, консервативных ценностей. В чехарде из временных президентов, случившейся после Гражданской, Стресснер пытался поддерживать кандидатов от Колорадо, но каждый следующий лидер страны либо ухудшал ситуацию, либо, в лучшем случае, не мог её выправить. Потерпев политический беспорядок аж до 1954 года и убедившись в том, что в стране нет политических фигур, способных совместить консервативную повестку с рыночной экономикой, модернизацией производства-инфраструктуры и повышением уровня жизни граждан, Стресснер решил действовать самостоятельно. На самом деле, он мог взять власть в любой момент. Его авторитет среди солдат и в Партии Колорадо был очень высок, а репутация — практически безупречна. Он был самым молодым генералом в Латинской Америке. У него были серьёзные связи в Аргентине (Перон был другом Стресснера), Бразилии и Уругвае. Однако он продолжал исправно служить властям, пока они практически принудительно не убедили его в собственной несостоятельности. Возможно, у этого «периода выжидания» были какие-то другие причины. Есть вероятность того, что Стресснер изначально имел планы на захват власти и, хитро манипулируя разными президентами, раскачивал ситуацию и портил репутацию потенциальным конкурентам, чтобы к 1954 году остаться единственным кандидатом. Но — возможно, Стресснера просто не привлекала должность президента, и он взял её без особого желания.

Во времена Стресснера в Паравае, как и в Чили, тоже было своё «чудо», и весьма впечатляющее; точнее, чуда было два: экономическое и дипломатическое. Первое проявлялось в том, что парагвайская экономика росла впечатляющими темпами, и даже американские санкции, начатые при Картере и продолжившиеся при Рейгане, не смогли остановить этот рост. Второе, дипломатическое чудо, заключалось в том, что традиционно «молчаливый» изолированный Парагвай вдруг превратился в один из крупнейших центров антикоммунистической «большой политики», реального политического игрока периода Холодной войны, а политика стран региона стала сильно зависеть от решений Стресснера. Сегодня в Парагвае остаётся множество поклонников Стресснера, которые ностальгируют в основном по безопасности (нынешний Парагвай — довольно криминальная страна) и временам, когда их страну «все уважали». Тоска по тем временам вполне понятна: Парагвай окружён мощными и агрессивными соседями, с которыми ему не раз приходилось вести кровопролитные войны. С приходом Стресснера эта страна, расположенная в сердце Южной Америки, попробовала себя в новом качестве — крупного политического игрока, имеющего влияние, простирающееся далеко за предел региона.

12

Альфредо Стресснер и Маркос Перес Хименес, 1957

Альфредо Стресснер — весьма противоречивая фигура. Он фактически «перевоссоздал» Парагвай, превратив бедную, пострадавшую от войн и геноцида сельскую страну, в безопасное место с хорошей инфраструктурой, в дом для парагвайцев, в котором они могли чувствовать себя комфортно. Исключение составляли парагвайские коммунисты — их лидер государства ненавидел. Ненависть эта была достаточно оправданной, впрочем: левое подполье активно действовало в стране, периодически скрываясь на территории соседних стран. На протяжении всего периода el Stronato (так называют стресснеровское правление) левые террористические группы проникали в Парагвай из Аргентины и сильно осложняли жизнь властям. Убийство Анастасио Сомосы, нашедшего убежище в Асунсьоне и мирно жившего там, было заказано никарагуанскими левыми, а осуществили его аргентинские боевики, устроившие пальбу из гранатомёта в центре парагвайской столицы. Действия полиции и военных, особенно для граждан, в которых тоже могло  «прилететь» из гранатомёта, в таком контексте часто выглядели не как «зверства, направленные против несчастных безобидных оппозиционеров», а как вполне обычный режим КТО, в ходе которого террористов, имеющих международную поддержку, уничтожают под одобрительные возгласы мирных жителей. Левый террор в стране продолжается по сей день. Как обычно и бывает, «свержение тирана», после которого ультралевые обещали прекратить террор, оказалось лишь красивой отговоркой для людей, просто любящих взрывать и убивать. Стресснера уже давным-давно нет на белом свете, а, например, Ejército del Pueblo Paraguayo совсем недавно, летом 2016 года, убили восьмерых военных, а до того — несколько десятков гражданских.

В 1959 году Стресснер пошёл на поводу у либералов: он снял цензуру, отменил режим осадного положения, выпустил заключённых коммунистов и социалистов, заявил о реформировании Партии Колорадо и призвал всех строить новый Парагвай совместными усилиями. Два месяца спустя страна превратилась в разворошённый муравейник. Кульминацией стал масштабный студенческий бунт, в ходе которого были ранены более ста человек. Парагвай стремительно превращался в типичную бедную латиноамериканскую страну, где каждый день проходят парады, забастовки и марши, на которых гневно осуждают, немедленно присоединяются, с горечью и отвращением выходят из чего-нибудь, горячо поддерживают «товарищей за рубежом» и занимаются тому подобными вещами; в таких странах обыкновенно никто не хочет и не умеет работать, а профсоюзы и «прогрессивные организации» выкачивают деньги из государства на «повышение зарплат и стипендий». Нетрудно представить, что в такой ситуации правительство начинает печатать деньги, что приводит к росту инфляции и повышению цен, после чего гневно осуждающие и неистово обличающие, но никак не желающие хорошо работать, снова выходят на улицы и требуют повысить зарплаты и стипендии. Допускать этого Стресснер не желал — и в итоге он вновь вернулся к правоавторитарному стилю. Оттепели, впрочем, продолжались: например, в 1962 году Стресснер снял запрет на функционирование политических партий (коммунистов, однако, продолжали давить).

Для адекватного представления об эпохе el Stronato, нужно немного знать историю Парагвая, его войн и изоляции, а также социальную, экономическую и внешнеполитическую доктрины Стресснера. Историю страны излагать я не буду — она общедоступна; на политике же самого долгоправящего каудильо в истории страны мы остановимся подробнее.

Социальная и внутренняя политика Стресснера

12540619_10206907541225190_609896368411474564_n

Стронизм был специфической версией латиноамериканской правой политики, в которой власть осуществляла «триада» Государство-Партия-Армия, функционировавшая на базе рыночной экономики. Все элементы триады были так или иначе включены в систему управления и «сидели» на собственных финансовых потоках, как легальных, так и теневых (теневая экономика всегда была проблемой Парагвая; когда же страна начала активно развиваться, теневой сектор тоже раздулся). Стресснер не доверял ни государству (в Парагвае президента всегда можно было сбросить), ни армии (понаблюдав за ситуацией в Аргентине, он уяснил, что «братья по оружию» часто бьют в спину). Партии Колорадо он доверял чуть сильнее, поскольку она включала в себя лояльное население, благодарное лидеру за улучшение условий жизни и появление новых возможностей. Однако именно стыковка трёх этих политических сил, нейтрализующих негативные стороны друг друга, гарантировала президенту устойчивость и безопасность, и, опираясь на неё он начал создавать «новый Парагвай». Параллельно он пытался вырастить новую урбанизированную элиту, способствуя выезду военных и молодёжи на обучение в Тайвань, строя университеты и поощряя открытие новых банков в стране.

Партия Колорадо представляла собой big tent, который, по замыслу диктатора, должен был участвовать в формировании новых парагвайских элит, альтернативных местной семейственной аристократии. Первоначально идеологией партии, основанной в 1887 году, были национализм и республиканизм. Вскоре партия смигрировала в сторону умеренного этатизма и консерватизма с сильной аграрной компонентой, затем периодически уходила влево (на общей с социалистами антиколониальной и антиимпериалистической волне). При Стресснере партия вновь поправела. К её идеологии добавились антикоммунизм, капитализм и общепарагвайский солидаристский патриотизм, направленный на достижение мира и прогресса (Paz y Progreso был одним из основных стронистских лозунгов). До Стресснера партия Колорадо была раздробленной: внутри неё конфликтовали различные фракции. Стресснер, путём постепенной зачистки оппонентов, удаления фракционеров из власти и привлечения в партию новых людей, превратил её в мощный унитарный социально-политический механизм, осуществляющий диалог между диктатором и нацией, объединяющий национальный бизнес, агро- и медиасектор а заодно — легитимизирующий режим в глазах народа посредством массовой поддержки президента. Партийные офисы, называемые seccionales, действовали по всей стране. Членство в партии было обязательным для людей, стремящихся к политической карьере, работе в образовательной, судебной и правоохранительной системах. У партии также был собственный печатный орган под названием Patria.

Верхушку «триады власти» занимал сам Стресснер, занимавший руководящие посты во всех трёх структурах: он был президентом, главнокомандующим и Почётным президентом Партии Колорадо.

При этом Стресснер не был типичным латиноамериканским каудильо-харизматиком. Он скорее был авторитарным консерватором-трудоголиком, который много работал и считал лучшим отдыхом — смену рода деятельности. Хобби Стресснера были предельно консервативны: шахматы, прогулки, чтение, общение с близкими, поездки на автомобиле. Он не стремился стать «отцом нации» — скорее ему была ближе идея ассоциироваться с национальными героями прошлых веков. Он не считал себя «основным источником» законности и права, в отличие от революционных латиноамериканских каудильо, но стремился максимально «вжиться» в уже существующие национальные и политические институты, связать и укрепить их партийными структурами, армией и самим собой. Стресснер не выпячивал свою личность, хотя его культ в Парагвае существовал; он скорее полагал себя жизненно важным хабом между партией, армией, правительством, нацией и внешним миром — хабом, обеспечивающим те самые мир и прогресс, призыв к которым был написан на улицах парагвайских городов. Лидер страны существовал в двух состояниях: Стресснер-человек и Стресснер-функция. Культ относился прежде всего к функции; человек же вёл довольно скучную и однообразную жизнь, заполненную работой. По манерам Стресснер был консервативным европейцем: он был воспитан, сдержан и неизменно вежлив. Всё это скорее роднило его с португальцем Салазаром, нежели с латиноамериканскими харизматиками типа Перона, Риос-Монтта или Трухильо.

В результате стронистской диктатуры в Парагвае закрепилось сильное социально-экономическое расслоение, хотя количество богатых и зажиточных людей выросло; кроме того, при Стресснере сформировался урбанизированный средний класс. Тем не менее, проблема крайней бедности не была решена до конца, хотя парагвайское руководство и пыталось. Помощью семьям с невысоким доходом, например, помогал Instituto Paraguayo de Vivienda y Urbanismo, причём помогал неплохо: за период с 1964 по 1968 около четырёх тысяч семей смогли приобрести собственное жильё. Кроме того, при Стресснере была вновь запущена программа строительства маленьких дешёвых типовых домов для бедных с минимумом удобств и без капитального фундамента (подобные меры принимала и чилийская Правительственная хунта, когда боролась с кризисом).

Криминал в Парагвае был маргинализирован и выдавлен на периферию. В Асунсьоне его практически не было; впервые за много десятков лет девушка могла гулять по городу поздно вечером, не опасаясь чего-либо. Не в последнюю очередь такой успех был обусловлен тем, что контроль наркотрафика взяли на себя военные и «колорадисты». Уничтожить наркотрафик в Латинской Америке невозможно; его можно либо пустить на самотёк (в этом случае его перехватят левые, которые традиционно занимаются наркотрафиком в регионе), либо воевать с ним «лоб в лоб» (примеры Мексики и Гондураса показали, что это не самое мудрое решение), либо переформатировать так, чтобы его контролировали проверенные люди, а сам трафик шёл своим путём, не задерживаясь в крупных городах и не плодя криминал. Стресснер выбрал третий вариант и отдал трафик тем, кого было сложно напугать босоногими коммунистическими повстанцами и криминальными бандами. Это вызвало бурную реакцию как в СССР, так и в США. Дошло до прямых обвинений: в 1972 году Ричард Никсон заявил, что Парагвай (наряду с Лаосом, Турцией и Таиландом) является государством-наркоторговцем.

14495331_604091129762578_4333833389372434779_n

Стресснер и Франсиско Франко

В электоральном плане в стране существовал режим, который стронисты называли то «демократией без коммунизма», то «управляемой демократией». Он, конечно, не был никакой демократией: в стране действовал жёсткий авторитарный режим. Однако Стресснер пытался мониторить настроения населения посредством выборов. В связи с этим стоит сказать, что информация о «10% голосов, которые Стресснер швырял оппозиции», распространённая в русскоязычных источниках, не очень правдива: например, в 1973 генерал взял 83.6%, а до того, в 1968 — всего 70.9%. Безусловно, выборы «подгонялись» под единственного реального кандидата, но этот кандидат не был невежественным «сапогом» и неплохо разбирался в социальной политике, а кроме того, интересовался гуманитарными знаниями, в т.ч. социологией.

Оппозиция состояла из нескольких партий и организаций: Partido Liberal (крупнейшая оппозиционная партия, расколовшаяся на несколько субпартий), Partido Liberal Unido, Partido Revolucionario Febrerista и Partido Demócrata Cristiano (последняя не участвовала в выборах и занималась в основном профсоюзной деятельностью через Христианскую конфедерацию трудящихся). В стране действовала Confederación Paraguaya de Trabajadores, основной профсоюз, из которого Стресснер первоначально планировал, кажется, сформировать что-то вроде аргентинских или испанских вертикальных прогосударственных рабочих структур. Однако в 1958 CPT провела первую в истории страны общенациональную забастовку с требованиями повысить зарплату на 30%, провести амнистию и отменить ограничения политических и профсоюзных свобод. На самом деле забастовка была результатом подковёрной борьбы внутри Партии Колорадо: левое крыло, одним из лидеров которого был Эпифанио Мендес Флеитас, влиятельный политик, связанный с социалистами и аргентинскими перонистами, пыталось потеснить правых — стронистов, бизнес и военных. К забастовке присоединились Католическое действие и часть социал-демократов. Стресснера забастовка застала врасплох. Он пообещал поднять зарплаты на 15%, однако это предложение было отвергнуто. Забастовка была разогнана, около 200 профсоюзных активистов арестовали. Часть активистов уехала в Аргентину. Там была создана CPT-Exile (Парагвайская конфедерация трудящихся в изгнании). Стресснер потерял доверие к профсоюзам и окончательно отошёл от старых политических моделей, ориентированных на заигрывание с профсоюзами и рабочими структурами, которых придерживались Франко и многие представители «первого поколения» правого иберо-американского политического спектра.

14064273_1096345157120944_2566827988321488157_nТаким образом, политических свобод в полном смысле слова в стране не было. Желательнее всего было поддерживать Стресснера, менее желательно — быть аутсайдером, типа оппозиционного художника или либерала, и совсем уж нехорошо — состоять в левых организациях. Однако и тотальной атмосферы страха и стукачества в Парагвае не было, хотя определённая «удушливость» присуствовала. Национальная полиция не внушала страха согражданам — интересно, что автомобили, на которых ездили полицейские, не превратились в нечто пугающее в народно-политической фольклорной трактовке. Для сравнения: доминиканские фольксвагены, на которых ездила трухильистская секретная полиция, и зелёные форды-фальконы времён аргентинской хунты стали аналогом советских «чёрных воронков», забиравших людей по ночам — частью пугающего мифологического наследия. В Парагвае ничего похожего не случилось; более того, местные жители постоянно вспоминают, что во времена Стресснера полиция была вышколена, вежлива и менее коррумпирована, сегодня же она меньше похожа на институт, защищающий граждан страны.

Сам Стресснер свободно гулял и ездил по городу без охраны, иногда забредая в парки и играя там в шахматы.

В личной жизни Стресснер был человеком достаточно свободомыслящим. Он поддерживал дружеские отношения с людьми самых разных политических взглядов и мировоззренческих позиций, даже если они были… не очень консервативными. Одним из его близких друзей был Анте Гармас, дизайнер и актёр аргентино-хорватского происхождения. Гармас был открытым геем, который прославился, помимо всего прочего, тем, что не скрывал этого при самых разных политических режимах, в т.ч. диктаторских и консервативных.

Репрессии против оппозиционно настроенных граждан в основном сводились к арестам и заключению в тюрьмы. Репрессии против людей левых убеждений, в свою очередь, были куда более жёсткими: коммунистов сажали на серьёзные сроки и эпизодически даже убивали. Ко многим применялись пытки: депривация сна, угрозы, запугивание, неправомочное использование карцера, удары дубинкой, даже электрошокеры и другие средства из арсенала полицейско-тюремного персонала. Никоим образом не желая оправдывать полицейский произвол и легитимизировать запугивание задержанных, хочу лишь внести ясность, потому что у некоторых читателей может возникнуть впечатление, что в Парагвае было создано нечто вроде Туол Сленга, Гестапо и филиала испанской Инквизиции вместе взятых. Это, конечно, не так. Парагвай был обычной бедной, но интенсивно развивающейся страной, невротизированной геноцидом, войнами, достресснеровским периодом нестабильности, социальной напряжённостью и левым террором. У него, как и у любой подобной страны, был обычный набор проблем, свойственный развивающимся странам, к тому же вовлечённым в Холодную войну, в том числе — полицейские злоупотребления и громоздкий государственный прессинг левой оппозиции. Достижение Стресснера заключалось в том, что он не просто «воевал с коммунизмом», а развивал страну и создавал условия для улучшения жизни парагвайцев и развития рыночной экономики. Он боролся с проблемами, характерными для бедных развивающихся стран, не только с помощью полиции, но в первую очередь — с помощью роста уровня жизни и развития государственных институтов и инфраструктуры.

Comisión de Verdad y Justicia называет следующие данные по пострадавшим от диктатуры Альфредо Стресснера за период с 1954 по 1989:

— 19 862 человека были задержаны

— 18 772 подвергались пыткам

— 58 человек были незаконно казнены

— 337 человек пропали без вести (следует заметить, что данные по убитым и пропавшим сильно разнятся; некоторые источники указывают 400-500 человек, иные называют цифру от двух до четырёх тысяч)

— 3 470 были вынуждены покинуть страну (были напрямую высланы или косвенно «выдавлены»)

Идеология стронистского Парагвая представляла собой агрессивный антикоммунизм, базирующийся на принципе идеологических границ и капитализме с сильной националистической компонентой. При этом в Парагвае не было ксенофобии: в Сьюдад дель Эсте (это был очень интернациональный город, в строительство которого вкладывались не только парагвайцы и их традиционные союзники — Аргентина и США, но и приобретённые во времена Стресснера друзья, вроде Тайваня), например, жили тайваньцы, иранцы, сирийцы, ливанцы (дочь Стресснера, к слову, была замужем за ливанцем). Парагвай выполнял важнейшую роль в регионе — был несокрушимым антикоммунистическим бастионом, агрессивно противостоявшим советскому влиянию. Когда-то, ещё во времена Российской Империи, правоконсервативный мыслитель Константин Леонтьев выдвинул тезис: Россию нужно «подморозить». Следом, кажется, родилась мысль «подморозить Европу», чтобы не допустить там торжества марксистских и прочих социалистических идей. Стронистский Парагвай «подмораживал» Латинскую Америку. Вмешиваясь в дела государств, где у власти находились левые, вступая в союзы, поощряя военные путчи, сплетая антикоммунистическую сеть, действовавшую от Чили до ЮАР и от Бразилии до Тайваня, небольшая изолированная страна сделала немыслимое — выстояла против левой экспансии в ту эпоху, когда рушились колониальные отношения, а быть левым означало быть «современным», «нормальным» и «прогрессивным».

Отдельно стоит затронуть еврейский вопрос, поскольку Стресснер в этом смысле — один из самых оболганных нечистоплотными «журналистами» и «латиноамериканистами» (не знающими испанского языка) лидеров в истории XX века. О взаимоотношениях стронистского режима с Израилем и еврейской диаспорой мы поговорим в субглаве «Внешняя политика Стресснера».

Образование и культура в Парагвае

Существуют различные точки зрения на развитие науки и образования в Парагвае. Одни утверждают, что Стресснер тратил огромные деньги на военных и полицию, при этом почти ничего не давая науке, другие — что он создал неплохие предпосылки для развития науки в стране, третьи просто безудержно хвалят президента. Не желая становиться на какую-то сторону, мы лишь упомянем о двух реформах образования и приведём небольшой список, в котором приведены несколько учебных и научных заведений, созданных при режиме el Stronato.

Образовательных реформ было две, в 1957 и в 1973. Они были направлены на улучшение качества преподавания, повышение квалификации учителей, экспансию образования в сельскую местность, развитие двуязычного образования с целью интеграции гуараниговорящих учеников, развитие высшего агро-, медицинского и технического образования, чтобы создать прослойку квалифицированных агрономов, врачей и инженеров, открытие новых школ и университетов. В результате реформы образования и мер, принятых Стресснером в период с 1954 по 1979, получилось вот что.

Количество начальных школ выросло на 117% (с 1 781 до 3 870)

Количество учителей начальных классов выросло на 138% (с 8 284 до 19 712)

Количество учителей, дающих неполное среднее образование (6 начальных классов + 3 сверху), выросло на 315% (с 2 005 до 8 325)

Количество школ, дающих неполное среднее образование (6 начальных классов + 3 сверху), выросло на 853% (с 94 до 896)

В Парагвае так и не была создана мощная система образования национального типа, с собственными традициями и высокими технологиями. Ситуация усугублялась тем, что многие крестьянские семьи попросту не отдавали детей в школы — с этой проблемой власти разных стран Латинской Америки сталкиваются до сих пор. Однако количество неграмотных резко сократилось, а гуараниговорящая молодёжь стала более интегрированной. К тому же Стресснер поощрял поездки студентов на обучение и в аспирантуру в другие страны Латинской Америки. В проведении реформы образования Парагваю помогали США, ЮНЕСКО и Бразилия.

Кроме того, в стране было создано довольно много новых факультетов и высших учебных заведений.

Universidad Católica Nuestra Señora de la Asunción (открыт в 1960 в Асунсьоне, следом открыты филиалы ещё в трёх городах, на учебный 1979-1980 год там обучались более 6000 студентов; университет был одним из центров изучения антропологии и издавал научный журнал Estudios Paraguayos y Suplemento Antropológico)

Universidad Nacional de Villarrica

— Полная образовательная инфраструктура в свежепостроенном городе Сьюдад дель Эсте

Instituto Nacional de Tecnología y Normalización (создан по совместному проекту правительства Парагвая и ООН)

Instituto Latinoamericano de Relaciones Internacionales (создан при содействии ФРГ)

La Comisión Nacional de Energía Atómica (объединяла несколько лабораторий и научных команд, работавших при медицинском и химико-фармацевтическом факультетах)

Centro Paraguayo de Estudios Sociológicos (достаточно передовое для Латинской Америки того времени заведение, которое в 1964 начало выпускать социологический журнал Revista Paraguaya de Sociología)

— Плюс множество новых школ

Следует отметить, что диктатура с недоверием и даже враждебностью относилась к новым негосударственным инициативам в области образования, особенно в сельской местности (по всей видимости, она подозревала их в неблагонадёжности и распространении левых идей). Некоторые гражданские образовательные инициативы были разгромлены, даже если использовали христианскую риторику. Всевозможные Ligas Agrarias Cristianas (крестьянские организации, часто ориентировавшиеся на раннехристианские общины и коммунитаристские идеи), например, вызывали сильное раздражение у режима и периодически подвергались проверкам и репрессиям. Центры обучения искусству и альтернативной педагогики, ориентированной на условные «ценности педагогики Просвещения» (свободное развитие ребёнка, отсутствие дисциплинирующего фактора, свободное познание мира, смешение учёбы и искусства), такие как Escolinha de Arte и Taller de Expresión Infantil не подвергались репрессиям, но вызывали глухое недовольство режима и были выдавлены на периферию официальной системой образования.

Особенностью парагвайского образования являлась его, если можно так выразиться, «милитаризированность». Педагогическая система Парагвая была весьма авторитарной, и по нынешним временам её бы наверняка сочли архаичной и унижающей учеников. Она считала важнейшими факторами дисциплину, порядок и авторитет. Практиковались наказания студентов и учеников, подобные известной в России «отправке в угол». Большое внимание уделялось истории и возвеличиванию национальных героев, в сфере образования частично присутствовала католическая церковь.

Тем не менее, утверждать, что при Стресснере «не тратились на образование», никак нельзя. Безусловно, на фоне отсутствия электричества и воды, ползучего захвата территорий соседними странами, жуткой демографической ситуации и регулярных гражданских конфликтов образование не стояло в первом ряду приоритетов, однако стронистский режим систематически вкладывал в образование значительные средства. Вину Стресснера, кажется, часто видят в том, что он тратил на безопасность (т.е. армию и полицию) больше денег, чем на образование. Дело в том, что у него перед глазами стоял пример некоторых стран региона, которые предпочли «образование» и за какие-то 30-40 лет скатились в бездну инфляции, левого популизма, уличного террора и некомпетентности. Стресснер был ответственным человеком, и доводить Парагвай до инфляции и террора не хотел, потому и тратился на армию и полицию. Таким образом он избавлял себя от трудоёмкого процесса выкорчёвывания просоветских и прокубинских сил из парагвайских университетов, школ и городов.

nuevo

Стронизм глазами парагвайских художников

В стране действовала цензура. Ограничения в основном были связаны с левыми политическими идеями. То, что лежало за пределами политики и образования, режим обычно не трогал. Например, в Парагвае на протяжении всего правления Стресснера жили и творили художники, вполне открыто критиковавшие диктатуру с либертарной точки зрения, позиций Arte Nuevo, свободы самовыражения и т.д. Ольга Блиндер, Эдит Хименес, Рикардо Мильориси жили в Парагвае устраивали выставки и показы в Асунсьоне и других латиноамериканских столицах, вели курсы и занимались всем тем, из чего состоит богемная жизнь. Их деятельность усложняли лишь два фактора: из чувства протеста они не присоединялись к Партии Колорадо, что закрывало путь к некоторым должностям; кроме того, стронисты фактически сняли искусство с бюджетного содержания, тем самым лишив художников, деятелей театра и т.д. большей части средств. При этом режим не поддерживал и какое-то «официальное» искусство — проще говоря, Стресснер в этом вопросе занимал праволиберальную позицию, предоставив рыночной конкуренции решать судьбы парагвайского искусства. Не было ни погромов выставок, ни запретов — ничего. Единственным серьёзным табу была левая политическая деятельность.

Экономическая политика Стресснера

Прежде всего следует сказать, что Стресснер, при всех его консервативных взглядах на госрасходы и рыночных симпатиях, был авторитарным этатистом и отчасти патерналистом. Т.е. он считал своим долгом заботиться о процветании Парагвая и его нации, увеличивать его силу и роль в международной политике и улучшать жизнь в стране. В том числе — при помощи государственного вмешательства и личного контроля. Он не гнушался государственных интервенций с целью быстрого создания парагвайской промышленности и централизации сферы общественных услуг. Результатом государственных интервенций стало создание монополий, таких, как  INC (Industria Nacional del Cemento), CORPOSANA (Corporación de Obras Sanitarias, ныне Empresa de Servicios de Sanitarios del Paraguay), LAP (Líneas Aéreas Paraguayas) и некоторых других. В вопросах создания собственной промышленности Стресснер, очевидно, ориентировался на опыт бразильских коллег — тамошние военные тоже создали несколько крупных государственных компаний с прицелом на дальнейшую их приватизацию после того, как они встанут на ноги. К слову, многие госкомпании, основанные при Стресснере, были приватизированы уже в 90-е.

Придя к власти и проанализировав ситуацию, Стресснер, глава Центробанка и бывший мэр столицы Густаво Сторм, команда экономистов, американцы и представители МВФ разработали Стабилизационный план (1956) и программу действий правительства для выхода из кризиса. Кризис в стране бушевал нешуточный: показатели инфляции были одними из самых высоких в Латинской Америке, госрасходы были огромными, а большинство населения жило в нищете.

11953035_10208020648338382_7551026803628929143_n

Реформаторы остановились на консервативном сценарии развития Парагвая. Было решено развивать, модернизировать и расширять наиболее конкурентную отрасль — сельское хозяйство, привлекать иностранные инвестиции, развивать банковскую систему, интегрированную в международные финансовые институты, создавать инфраструктуру, решать логистические проблемы, сокращать бюджетные расходы, извлекать выгоду от усиления роли Парагвая во внешнеполитической сфере (в контексте антикоммунистической деятельности). В 1961 году был создан Banco Nacional de Fomento, основной задачей которого было финансирование сельскохозяйственных проектов, касающихся животноводства, лесного хозяйства и т.д. Ситуация была тяжёлой: собственной промышленности в Парагвае почти не существовало, внутренний рынок был ничтожно мал, а в агросекторе были серьёзные проблемы, связанные с нерациональным распределением земли: 1500 собственников владели 85% обрабатываемых земель. Это вызывало постоянные бунты безземельных крестьян и, с учётом слабой интегрированности Парагвая в международные экономические структуры и зависимости национального экспорта от Аргентины, способствовало бедности и даже нищете в сельской местности.

Правительство осуществило аграрную реформу и запустило т.н. Марш на восток, в ходе которого безземельные крестьяне, отправлявшиеся на освоение пустующих регионов страны, наделялись землёй. Это ослабило социальную напряжённость и выбило почву из-под ног ультралевых (важно заметить, впрочем, что «системная» проблема бедности на селе так и не была полностью решена). Кроме того, при Стресснере началась кампания по превращению Парагвая в крупного экспортёра сои, которая была полностью выполнена. Сельское хозяйство было механизировано, частично благодаря иностранной помощи, частично — из-за хорошей работы Banco Nacional de Fomento: были закуплены сотни тракторов, в стране появилась промышленность (пищевая, цементная, сталелитейная). В 1980 был построен завод по производству спирта из сахарного тростника. Проблемы с логистикой тоже были в основном решены: в стране построили множество мостов и дорог, в т.ч. важную Ruta Transchaco, она же Ruta Nacional Número 9. Были основаны национальные авиакомпании, обустроены аэропорты, закуплены новые суда для торгового флота. Был фактически заново создан Асунсьон. Город, в котором до 1954 года не было водопровода и нормального снабжения электроэнергией, при Стресснере вырос и превратился в благоустроенную безопасную столицу. В Парагвай начали ездить туристы! — немыслимое дело для этой страны, про которую иностранцы писали, что она может быть интересна только деревенщине и поклонникам приключенческих рассказов про Дикий Запад. Из-за наплыва туристов в Асунсьоне начали появляться гостиницы и отели высокого класса. С нуля был построен второй по величине город страны — Сьюдад дель Эсте (ранее — Сьюдад Флор де Лис и Пуэрто Пресиденте Стресснер). После совместной с Бразилией постройки ГЭС Итайпу Парагвай стал практически полностью обеспечивать себя электроэнергией.

Была также разработана обширная программа, направленная на привлечение иностранных инвестиций. В феврале 1955 года Стресснер подписал закон, согласно которому от налогов освобождалась импортная техника, налог на прибыль был снижен на 25%,  кроме того, иностранные компании освобождались от некоторых других пошлин. Был отменён подоходный налог для местных жителей. Экономическая обстановка стала очень благотворной для бизнеса, а стабильность и непотопляемость стронистского режима обеспечили уверенность в завтрашнем дне и стабильный приток инвестиций. Немного выждав, в страну начали приходить иностранные банки: First National City Bank, Chase Manhattan Bank и другие.

Правительство предоставляло концессию на земли в районе Чако для нефтяных компаний. Там обосновалась группа нефтедобывающих компаний, в т.ч. Pure Oil, Hancock Oil, Standard Oil и Williams Brothers. Обычно Стресснера критикуют за то, что по условиям контрактов, компании должны были отчислять Парагваю небольшой процент выручки с нефтяных доходов, в то время, как южноамериканские государства-члены ОПЕК получали не менее 50%. Разгадка такого поведения Стресснера очень проста. Парагвай вообще не обладал разведанными запасами нефти. Были предположения, что в районе Чако есть крупное месторождение. Эти предположения уже превратились в подобие национального мифа; власти страны регулярно используют его в популистских целях для достижения каких—то краткосрочных задач. Например, когда в 2012 левого президента Фернандо Луго удалили от власти посредством импичмента, окружающие Парагвай левые «доброжелатели», вроде Аргентины, Боливии и Венесуэлы, немедленно поместили эту страну в изоляцию и заморозили её членство в региональных интеграционных организациях. Пост президента занял Федерико Франко, который, дабы поднять дух парагвайцев и попугать соседей, вскоре сообщил, что теперь уж точно в районе Чако нашли нефть, и Парагвай скоро станет энергетической державой и вступит в ОПЕК. С тех пор ни о какой нефти не слышно, и в ОПЕК Парагвай не вступил, но можно быть уверенными: стоит кому-то проявить агрессию против этой страны, как она на следующий день вновь обнаружит нефть в Чако.

Так что, в отличие от Венесуэлы или Эквадора, обладавшими разведанными запасами нефти, Парагвай приглашал инвесторов «в чисто поле», будучи не в состоянии дать каких-либо гарантий. Разведать же недра самостоятельно он не мог — не хватало денег, технологий и специалистов. Отсюда и низкий процент, на который соглашалось правительство при предоставлении концессий.

Стресснер и его советники по внешней политике (в первую очередь — талантливый политик и адвокат Рауль Сапена Пастор, возглавлявший МИД, и драматург, поэт, идеолог режима и спичрайтер Стресснера Эсекиль Гонсалес Альсина), манипулируя американскими военными интересами и (справедливо) позиционируя парагвайский антикоммунистический режим как наиболее стабильный, активно привлекали кредиты из США. Американцы весьма активно помогали Стресснеру и финансировали его режим в критические для него годы (1954-1961). На Кубе победили революционеры, по всему континенту рушились диктаторские режимы. Аргентина начала предоставлять помощь парагвайским левым и тренировать их на своей территории, Уругвай предоставил Компартии Парагвая, включая её вооружённое крыло, широчайший простор для действий (террористы планировали вооружённую атаку и теракты на родине, сидя прямо в Монтевидео, под защитой местных властей и полиции). Венесуэла, избавившаяся от Маркоса Переса Хименеса, правление которого венесуэльцы вскоре начнут называть «золотым веком», активно поддерживала парагвайских ультралевых террористов финансами, фактически взяв их на содержание. В 1960 Куба предложила боевикам оружие, деньги и советников — словом, ситуация складывалась не в пользу стронистского режима, и поддержка северного соседа была очень кстати.

К слову, коммунисты были не единственной силой, мечтавшей о силовом варианте смещения правительства. Было ещё Movimiento 14 de Mayo, нападавшее на полицию (выступало под лозунгом: «Мы не либералы, не колорадисты, не леваки, мы парагвайские идеалисты»). В Уругвае находился Frente Unido de Liberación Nacional, состоявший из выдавленных их родной страны либералов, фебреристов и коммунистов. FULNA в скором времени перешёл под полный контроль коммунистов, резко полевел и переориентировался на Кубу после того, как один из руководителей Фронта, Рикардо Франко, встретился с Че Геварой. В Аргентине находилась мощная антистронистская группировка левого толка, выступавшая за силовое смещение диктатора.

Наилучшие отношения сложились при администрации Эйзенхауэра, которая фактически подыгрывала Парагваю, направляя туда послов, прославившихся своими антикоммунистическими взглядами. Артур Эйджтон (занимавший пост посла США в Парагвае в 1954-1957), Уильям Плоусер (1957-1959) и Хэрри Стимпсон-младший (1959-1961) не только укрепляли связи между двумя странами, но и лоббировали парагвайские интересы в Вашингтоне, и нередко консультировали самого Стресснера по самым разным вопросам. Согласно данным Госдепартамента США, общая помощь Парагваю за период с 1954 по 1959 составила порядка 120 млн. долларов, что было внушительной суммой для маленькой южноамериканской страны.

Всё это, вкупе с достаточно продуманной политикой, обширными инвестициями, экономической стабильностью и резким сокращением бюджетных расходов, привело к результату, который до обидного малоизвестен. В результате политики Стресснера и команды его советников в Парагвае случилось «экономическое чудо»: в период с 1962 по 1973 ВВП рос в среднем на 4.9%; с 1974 по 1981 — на 10% в год (при том, что в конце 70-х США начали вести против страны санкционную политику, и страны Европы в 1979 резко сократили закупки мяса), и только с 1982 года в экономике произошёл спад (средний рост 1.7%, нарастание ранее побеждённой инфляции), обусловленный усталостью парагвайского общества от слишком затянувшегося правления диктатора, внешнеполитическим давлением, продолжительными санкциями, расколом внутри Партии Колорадо и общей сменой глобальных политических трендов.

С годами американо-парагвайские отношения становились всё хуже: критиковать Стресснера начал ещё Никсон, но при Картере США буквально обрушили на Парагвай дождь из экономических и коммерческих санкций, в число которых входило прекращение военной помощи, запрет на поставки некоторых товаров, обвинения в многочисленных нарушениях прав человека и сворачивание совместных проектов; кроме того, демократы натравили на Стресснера все правозащитные организации, какие только смогли мобилизовать. Это мало помогло: Стресснер не собирался уходить с поста, и к 1980 США практически свернули взаимодействие с Парагваем: экспорт в США, составлявший 21.5% национального объёма, упал до 2.6%, военное сотрудничество было заморожено. Администрация давила на частных инвесторов, призывая их прекратить работать с нарушителями прав человека и убийцами демократии. Европа в 1979 послушно последовала за Штатами и резко сократила закупки мяса в Парагвае.

Поначалу сеть из лоббистов и партнёров, которую построил диктатор, выдерживала встряски. К тому же интересы Парагвая в США отстаивали не только профессиональные политики — например, одним из самых близких друзей этой страны был Вернон Уолтерс, американский разведчик, замдиректора ЦРУ. Однако время шло, а давление нарастало. В начале 80-х страна оказалась фактически в изоляции, а со всех сторон на неё нападали правозащитные организации. Сменившая демократов рейгановская администрация предпочла придерживаться смягчённо-картеровской линии: давление на Парагвай продолжалось. Вскоре в регионе диктаторские режимы начали сменяться демократически выбранными правительствами, часто — левоцентристской ориентации. Демократические власти Аргентины во главе с президентом Альфонсином начали бойкотировать Парагвай. С 1984-1985 на Парагвай и Чили, «задерживающие демократические преобразования в регионе и нарушающие права человека», обрушилась американская пресса. Всё это не добавляло популярности Стресснеру в глазах более молодых и прагматичных партийцев, которые понимали, что пора переходить к следующему этапу приватизаций и либерализации жизни; к тому же с возрастом диктатор стал более подозрителен и упрям, его консерватизм превратился в ретроградство, а его приверженность устаревшей модели развития, работавшей в 50-70-е годы, начала откровенно утомлять колорадистов. В итоге триада «Государство-Партия-Армия», которую Стресснер строил, чтобы обезопасить себя от переворота, отказалась от своего создателя. Все три крыла управленческого аппарата пришли к консенсусу — и стронизм пал, а сам президент был вынужден бежать в Бразилию.

С экономической точки зрения тридцатипятилетнее правление Альфредо Стресснера было весьма успешным. При всём этатизме президента, он смог создать свободный рынок в стране и достаточно благоприятную атмосферу для частного капитала, чтобы не просто добиться серьёзного экономического роста, но и обеспечивать этот рост в условиях санкций. Однако, уйди он с поста пораньше и добровольно (хотя бы в 1985 или 1986, когда никакой «коммунистической угрозы» уже не было) — ситуация, скорее всего, сложилась бы гораздо лучше и для него, и для Парагвая.

Внешняя политика Стресснера

Эпоха el Stronato была периодом наивысшего пика внешнеполитического влияния Парагвая. Эта небольшая страна, к голосу которой редко прислушивались даже в регионе (не говоря уже о более далёких заокеанских землях), превратилась во влиятельного политического игрока.

Традиционно Парагвай придерживался аргентинского направления: через Буэнос-Айрес шла почти вся парагвайская внешняя торговля. Вторым по величине партнёром страны была Великобритания. В конце 40-х аргентинский вклад составлял почти 43% от всех иностранных инвестиций; британский был скромнее (чуть больше 28%), следом шли США. Аргентина, где у власти с 40-х находились либо некомпетентные популисты, типа Перона, либо военные, лихорадочно пытавшиеся решить проблемы, вызванные правлением некомпетентных популистов, претендовала на лидерство в регионе и старалась проводить регионально-имперскую политику. Ещё в 1946 г. Перон заявлял: «У нас уже есть Парагвай, будут Боливия и Чили. Аргентине, Парагваю, Боливии и Чили будет несложно надавить на Уругвай». Он был очень уверен в своей правоте, поскольку предыдущие консервативные правительства оставили ему прекрасное наследство — богатую страну с огромным золотым запасом, который даже не помещался в хранилища Центробанка (слитки золота складировали прямо в коридорах).

В рамках стратегии регионального лидерства Аргентина заключила с Чили Пакт Сантьяго (1953), к которому спустя полгода присоединился и Парагвай. Пакт Сантьяго, помимо всего прочего, предполагал беспошлинную торговлю продовольствием и право Аргентины на разработку естественных богатств Парагвая. В результате эта страна впала в окончательную зависимость от большого соседа. Аргентинские Вооружённые силы постоянно присутствовали в Парагвае, оказывая инспекционную и консультационную помощь.

Таким образом, Парагвай был бедной страной, всецело зависящей от Аргентины. Он был неразвит, его практически не освещённая столица, в которой не было элементарных удобств, считалась глухой провинцией; кроме того, Бразилия вела в его отношении политику «ползучей оккупации»: она заселяла приграничные территории бразильцами, вводила хождение крузейро (бразильская денежная единица), а затем аккуратно объявляла обжитую полоску своей землёй. Страна существовала в режиме непрекращающегося коллапса: экономического, политического, демографического и социального.

11988196_10206360674569104_109711103849302420_n

Когда Стресснер пришёл к власти, в регионе соперничали две страны, претендовавшие на глобальное лидерство — Аргентина и Бразилия. Стресснер принял вполне рациональное решение: он начал играть на противоречиях между двумя региональными гигантами. Не разрывая традиционных связей с Аргентиной и умудряясь поддерживать высокий уровень взаимодействия, несмотря на постоянно происходившие в этой стране путчи и перевороты, он начал активно развивать отношения с Бразилией.

Будучи талантливым дипломатом, Стресснер, используя слабости бразильцев и аргентинцев, быстро превратил Парагвай в самостоятельный «центр силы» — настолько влиятельный, что многие коллеги по антикоммунистической деятельности предпочитали ездить за консультациями в Асунсьон, а не в Буэнос-Айрес или Бразилиа. Ситуация всегда развивалась по одному и тому же сценарию: Парагвай предлагал совместные проекты, крупные партнёры начинали инвестировать, Парагвай поддерживал с ними благожелательные отношения, но как только на него пытались надавить сверх меры, или даже начинали угрожать — он пожимал плечами и решал проблему через других партнёров, умело сглаживая и амортизируя кризисные факторы. Аргентинцы, затем бразильцы а за ними и американцы не успели заметить, как Парагвай, который считался чуть ли не «колонией» соседей, накопил невероятную суверенность, позволявшую ему безболезненно переживать охлаждения отношений с ними.

banzer-stroessner

Уго Бансер и Альфредо Стресснер

Сам Стресснер был горячим сторонником концепции идеологических границ, согласно которой государствам правого антикоммунистического толка следует проводить процесс военной и экономической интеграции, чтобы максимально эффективно противостоять коммунистической угрозе. Он сделал очень многое для реализации этой доктрины. Он способствовал интеграции антикоммунистических режимов в рамках Всемирной антикоммунистической лиги, укреплял связи Парагвая с Японией, Тайванем и Южной Кореей. Он ездил в ЮАР, обсуждая перспективы её присоединения к «правому блоку» (в результате поездки Стресснера в ЮАР в 1974 году страны договорились о техническом взаимодействии, укреплении торговых связей и т.д. Асунсьон пообещал Претории «режим максимального благоприятствования», а ЮАР выделила Парагваю кредит на сумму около 20 млн. долларов) и активно лоббировал интеграцию в рамках Латинской Америки. Стресснер обсуждал перспективу создания глобального блока с бразильским лидером Эрнесту Гейзелем, боливийским диктатором Уго Бансером (который пришёл к власти при содействии Бразилии и Парагвая), чилийским президентом Аугусто Пиночетом. Когда в соседней Аргентине к власти приходили более-менее антикоммунистические правительства, Стресснер пытался втянуть и их в разработку «доктрины латиноамериканской безопасности»: например, как только в Аргентине к власти пришёл правый антиперонист Хуан Карлос Онганиа (один из слоганов которого звучал так: «Порядок, Иерархия и Мораль»), парагвайский лидер навестил его и оба военных президента подписали соглашение о совместной борьбе с коммунизмом, а также обсудили возможность создания т.н. Межамериканских вооружённых сил — международной структуры, которая смогла бы профессионально бороться с советской экспансией на континент и сбрасывать левые режимы.

После того, как Онганиа, утомившего всех своей ригидностью, авторитаризмом и фанатичной проамериканской ориентацией, сменил более гибкий и прагматичный Алехандро Лануссе, отношения между странами стали более прохладными. Дело в том, что Лануссе в принципе поддерживал экономические тезисы Онганиа-Стресснера, но собирался отказаться от «идеологических границ». Последний на это ответил, что правительство Парагвая стоит на абсолютно антикоммунистических позициях, и об отказе от доктрины речи даже не идёт. Тогда же Парагвай получил от Аргентины кредит на 7 млн. долларов (последняя хотела участвовать в совместном строительстве ГЭС и таким образом «покупала» себе членство в этом проекте), однако в последний момент Стресснер сломал аргентинцам все планы, заключив договор с Бразилией — его результатом стала Итайпу, самая большая ГЭС в мире. После этого Аргентина совершила своеобразный демарш — не прислала на пятую инаугурацию Стресснера никого из своих представителей (беспрецедентный случай в истории взаимоотношений этих стран). Впрочем, вскоре отношения восстановились, и Парагвай совместно с Аргентиной реализовал другой масштабный энергетический проект — ГЭС Ясирета.

90

Памятник Чан Кайши в Асунсьоне

Отношения Парагвая с Тайванем можно назвать образцовым примером «идеологического взаимодействия». Стресснер, как говорилось выше, был абсолютно непримиримым антикоммунистом и правым консерватором. Он презирал любых революционеров и последовательно поддерживал любые правые, консервативные и военные инициативы. Он симпатизировал Белому движению (с некоторыми русскими белыми офицерами он служил вместе, ещё будучи молодым военным), реакционным движениям в Европе и контрреволюционным государствам и организациям Азии. Кроме Стресснера, в Латине того времени просто не существовало лидеров, придерживающихся настолько строгой антикоммунистической линии. Парагвай не признавал никаких коммунистов — ни советских, ни маоистских. Он упорно лоббировал интересы Тайваня и не признавал коммунистического режима, который управлял в КНР. По сей день Парагвай официально признаёт Китайскую Республику (Тайвань) единственным легитимным государством китайцев, а её руководство — единственной легитимной властью в Китае (таких стран в мире всего 22, и Парагвай — единственный представитель из Южной Америки). В Асунсьоне появилась улица имени Чан Кайши, на которой ему установили памятник.

Отношения между странами были чрезвычайно тёплыми; многие тайваньцы переехали жить в Парагвай. Тайваньские специалисты помогали строить город Сьюдад дель Эсте, и многие из них осели там. Сегодня многие парагвайские студенты ездят на учёбу в Тайвань благодаря давнишней антикоммунистической активности Стресснера и его непреклонному, часто даже твердолобому консерватизму.

Отношения Стресснера с евреями в русскоязычной публицистике подаются «традиционно по-советски»: Стресснер был нацист и антисемит, он укрывал беглых нацистов, все евреи сбежали из Парагвая. Ровно ту же риторику «честные борцы» за прогрессивные ценности, ради которых не грех и приврать, используют в отношении Пиночета (который вообще вёл последовательную произраильскую политику и поддерживал еврейскую общину), зато совсем не рассказывают о том, как после «освобождения» Кубы коммунистами оттуда сбежало 94% еврейского населения, а товарищи-«освободители» начали революционные преобразования со строительства трудовых и фильтрационных лагерей, по сравнению с которыми пиночетовский стадион был всего лишь досадным эпизодом, не более.

Стресснер, конечно, не был никаким нацистом. Он был немецким консерватором и военным. Парагвай действительно принимал у себя беглых нацистов, не из симпатий к Гитлеру, а из чисто прагматических соображений — ему нужны были специалисты. Если бы была возможность привезти в страну немецких учёных и гражданских специалистов, Стресснер бы это сделал, но их уже успели расхватать США, СССР и европейские державы-победительницы. Парагвайцам достались беглые военные и гестаповцы, которых взяли на работу, чтобы вывести коррупцию в полиции и внедрить новые криминалистические методы. Парагвайская полиция стала работать эффективнее. Аморально ли это? Не более аморально, чем, лицемерно осуждая преступление, какого не видел свет, провести формальную «денацификацию», отбелить репутацию «полезным преступникам» и вывезти их в другие страны, чтобы они поднимали науку, медицину и технологии.

В стронистском Парагвае было два всплеска юдофобии, быстро подавленных президентом. Первый — сразу после его прихода к власти в 1954. Он был обусловлен тем, что пытающиеся выслужиться «колорадисты» (особенно левого крыла) и часть военных, ориентированных на Аргентину, где юдофобские настроения в военной среде были весьма сильны, решили таким образом «укрепить власть нового вождя». Новый вождь порыва не оценил и отдалил от себя юдофобствующее проаргентинское лобби, параллельно укрепив проамериканские и пробразильские военные кланы. Второй всплеск произошёл в 1986, частично из-за затягивавшегося экономического кризиса, частично — из-за общей усталости общества. Некоторые высокопоставленные «колорадисты» попытались «выпустить пар», разыграв антиеврейскую карту и запустив соответствующую кампанию. Кампанию поддерживали некоторые арабские диаспоры, настроенные резко антиизраильски. Стресснер довольно быстро прервал и эту попытку раздуть ненависть к евреям в стране.

Евреи совершенно спокойно жили и работали в Парагвае. В 1955 году в Асунсьоне открылась ложа Бней-Брит, в 1968 — появилось молодёжное общество Centro Israelita Juvenil. Ни религиозных, ни этнических преследований не было. Отношения между Израилем и Парагваем теплели с каждым годом; израильская пресса описывала их как «прекрасные». В 1968 в стране открылось израильское посольство. Стресснер восхищался израильской армией и её победами, и закупал израильское вооружение. Советская пресса подчёркивала, что стронистский Парагвай и пиночетовская Чили пользуются  «открытой поддержкой южноафриканских расистов и израильских агрессоров». Однако важно помнить, что евреи, как и любые другие граждане Парагвая, могли попасть под действие репрессивных законов — например, быть задержанными за публичную критику властей, или отправиться в тюрьму за коммунистическую деятельность.

2

Два общественно-политических деятеля ФРГ, профессор Метцер и Франц-Йозеф Штраусс. Они входили в лоббистскую сеть, созданную Стресснером.

Ещё одна причина, по которой Стресснер принимал беглых нацистов, было его желание вывести Парагвай из изоляции и усилить его влияние в Европе. Ни для кого не секрет, что многие функционеры NSDAP остались у власти, и в общем часть «нацистского истеблишмента» в ФРГ оказалась востребованной в связи с противостоянием между Западом и СССР, начавшимся после Второй мировой. Используя немецкую диаспору, Стресснер превратил ФРГ в одного из основных торговых и политических партнёров своей страны. Германия, ранее имевшая крайне мало контактов с далёкой изолированной южноамериканской страной, стала занимать третье место  во внешнеторговом обороте Парагвая. Она выдала новому перспективному партнёру займов и кредитов на 21 млн. долларов и начала всячески поощрять культурный обмен. Германские политики федерального масштаба стали членами антикоммунистической сети, одним из создателей и хозяев был лично Стресснер.

 


 

Второе, послевоенное поколение латиноамериканской правой политики, как мы видим, отличалось от первого. Если для первого поколения были характерны «рыхлый» консерватизм, национализм, индустриализация про осторожном сохранении традиционных экономических моделей, опора на традиционные для стран региона силы, сильная ориентация на франкистскую модель, а зачастую — ещё и популистский каудильизм (см. Трухильо), то второе поколение начало серьёзно разбираться в социологии и привлекать к решению экономических и политических проблем профессионалов и технократов. Представители второго поколения, сохраняя приверженность националистическим взглядам, охотно привлекали специалистов из-за рубежа и ориентировались на региональную и даже мировую интеграцию. Они уже не мыслили столь провинциально, относились к традиционным экономическим «государствообразующим» игрокам и институтам без трепета, охотно выращивали новые молодые элиты и создавали новые социальные и экономические институты, постепенно оттесняя «стариков».

Между модернизацией и традицией представители второго поколения однозначно выбирали первую, стараясь по возможности соблюсти вторую, но не сильно расстраиваясь, если та кардинальным образом менялась в ходе экономической перестройки. В ходе «неолиберальных» реформ, проводившихся представителями второго поколения латиноамериканской правой, многие национальные черты и традиции изменились или вовсе исчезли, и оппоненты названных режимов нещадно критикуют их за то, что чилийцы, например, превратились в «трудоголиков», а парагвайцы «утратили связь с природой». Другое дело, что самим парагвайцам «тесная связь с природой» приносила в основном страдания и способствовала неграмотности. Закончилась же эта связь в результате урбанизации и индустриализации Парагвая и городского бэби-бума, случившегося во времена Стресснера (население при нём выросло почти в три раза — с полутора миллионов человек до 4 200 000 — это, кстати, лучшая реклама «парагвайского чуда»: до Стресснера в стране царили упадок, нищета и депрессия; медицины почти не было, а потому демографическая ситуация была просто ужасной.)

В целом, «отцы» действовали смелее и решительнее, чем «деды»; с другой стороны, «деды» были более «органичны» и озабочены сохранением национальных особенностей, чего, по мнению критиков, не хватало второму, «неолиберальному» поколению.

Впрочем, до сих пор мы рассматривали наиболее успешных представителей послевоенного поколения латиноамериканской правой политики; в следующей статье цикла мы поговорим о таких явлениях, как аргентинская и уругвайская хунты, а также вспомним гватемальский прецедент.

Kitty Sanders, 2016

%d такие блоггеры, как: