Латинская Америка, индустрия для взрослых, права женщин и многое другое. Беседуют Лев Усыскин и Китти Сандерс

Странная ситуация получилась с этим интервью, которое у меня брал замечательный писатель Лев Усыскин., автор восьми книг, последняя из которых — «Длинный день после детства», только что появилась на свет. Оно получилось огромным, и планировалось к публикации в двух частях на одном ресурсе — «Гефтер.ру». Там действительно опубликовали часть; вторую же, которая вдвое больше, почему-то ставить отказались. Зато остальным заинтересовалось издание Colta.ru, которое не смогло по техническим причинам поставить всю вторую часть и взяло из неё только четыре вопроса. Всё это, конечно, привело к некоторому разрушению общего контекста. И я решила поставить полную версию на kittysanders.com

Перед публикацией в интервью были внесены чисто косметические правки (убраны опечатки и исправлены двусмысленности.)

Часть 1. Латиноамериканское-биографическое

 

Кем вы себя считаете в профессиональном плане?

Мне сложно дать однозначный ответ на этот вопрос. Я человек достаточно междисциплинарный и… не то, чтобы «увлекающийся», но скорее испытывающий смертную скуку, когда под рукой нет какой-то интересной или экстремальной задачи. Я могу сказать, что занимаюсь латиноамериканистикой, неплохо разбираюсь в политике, могу довольно эффективно работать с молодёжными организациями, занимаюсь проблемами индустрии для взрослых в развивающихся странах и женщин в ней, а кроме того, интересуюсь философией, историей Индонезии, нуарным, экспло- и этническим кино, но это всё будет не то. Но, раз выбора нет, давайте остановимся на определении «междисциплинарная исследовательница, латиноамериканистка, радиоведущая».

Как вы пришли к этому? Что подтолкнуло вас двигаться именно в этом направлении?

Я не помню. Честно. Читала книги, училась, периодически дралась на улицах, прошла подростковый период, взросление, было круто и экспериментально. Помню, что в возрасте 13-16 лет хотела стать хирургом, военным, писательницей и кем-то ещё. Писать начала рано — ну как писать, сами понимаете, что может выродить подросток? Эмоции, эклектику и самоуверенность, хотя выбор первого произведения был, наверное, не совсем подростковый — детектив. Люблю этот жанр.

Одно время я сильно увлекалась восточноевропейскими антикоммунистическими и антисоветскими движениями, но вскоре Южная Европа и особенно Латинская Америка окончательно победили. Впрочем, Восточную Европу я высоко ценю по сей день. Также я читала (и по сей день читаю) довольно много текстов, написанных левыми (как латиноамериканскими, так и американскими, и европейскими) и сторонниками третьего пути (от Муссолини и Перона до более современных), поэтому сейчас мне достаточно легко понимать, куда идёт то или иное политическое движение, организация или лидер, и каков будет результат их деятельности.

Также я рано заинтересовалась «социологией низов»… Это всё Гюисманс, конечно, с его «Парижскими арабесками», которые я прочитала в каком-то совсем нежном возрасте и которые дико меня сформировали, и вообще французы, на которых я плотно сидела в подростковом возрасте — де Сад, Готье, Лотреамон, Гюисманс тот же. Ну а кроме французов было ещё и влияние русской, американской и латиноамериканской криминальной культур (музыка, в первую очередь хип-хоп, конечно, я до сих пор поклонница и дружу с некоторыми музыкантами.) Этой самой социологией низов занимаются разнообразные левые авторы и движения, но, почитав их тексты, я пришла к выводу, что их старания не только не полезны, но, пожалуй, нередко вредны. В контексте социологии низов я заинтересовалась женскими темами, феминизм в разных его форматах меня не особо устроил, поскольку либо апеллировал к левой парадигме — например, к какой-то мутации классовой теории; либо был крут как интеллектуальная теория и гимнастика для ума, но абсолютно не жизнеспособен в реале, а я реалист и прагматик; либо рассказывал об интерсекциональности, мол, всех нас так сложно угнетают, и многие более угнетены, чем я, привилегированная белая женщина, и потому моя обязанность помогать каким-то более угнетённым… короче, вы поняли, стандартные интеллектуальные личинки паразитов, которые сегодня пожирают Европу и Штаты. Поймите правильно, против реального угнетения, закреплённого законодательно и подкреплённого репрессивным госаппаратом — например, какое существовало во времена рабства, колониальной политики, или имеет место в Иране и Саудии, бороться и объединяться необходимо, там это вопрос выживания и сохранения достоинства. Но когда начинаются разговоры о том, что в Штатах или Франции кого-то угнетают капиталисты и эксплуататоры, и поэтому нужно больше социализма, это вызывает исключительно негативные эмоции. Если ты конкретно недоволен или недовольна своим положением, меняйся. Учись и расти в смысле карьеры, займись чем-нибудь рискованным и опасным, но высокооплачиваемым, поезжай в Африку или Индию бороться с бедностью, детской смертностью, злыми властями и полицейским произволом (который там реально существует), или соверши геройский поступок, и всё. Ходить и жечь машины, протестовать против публичного празднования Рождества или вставать в позу обиженного меньшинства, чьи чувства задеты, и стучать на всех подряд с требованием цензуры, увольнений и посадок это не карьерный рост, не риск и не героизм.

В общем, я решила как-нибудь самостоятельно разобраться, провести журналистское расследование — тире — междисциплинарное исследование, ну и в итоге оно растянулось на долгие восемь лет. Сначала изучала ситуацию в России, объездила пол-страны, затем СНГ, а потом уже решила делать полноценную книгу по адалт-индустрии в развивающихся странах, в т.ч. странах ЮВА и Латины. Работала в стрип-клубах, внедрялась в бордели, каталась в багажниках автомобилей, испытала, что такое ствол пистолета во рту, вспомнила, каково это — когда избивают несколько человек, ходила под сфабрикованными обвинениями, откачивала девушек от передоза, выкрадывала собственные документы и документы девчонок у разных ублюдков, побывала на многих порностудиях, в т.ч. не совсем легальных, поизучала тему в интернете, начиная с онлайн-секс-чатов и заканчивая закрытыми форумами, поработала моделью для самых разных нужд, жила везде, от трущоб до пентхаусов. Получилась здоровенная бумажная гора, которую я назвала Carne (по-испански «Мясо», это отсылка к фильму великого аргентинского режиссёра Армандо Бо с не менее великой актрисой Исабель Сарли в главной роли.) Выйти вроде должна в 2019, но это Латина, здесь могут выпустить позавчера, а могут спустя два года после обещанного срока. Но в 2014-2015 я написала «Пролегомены к книге Carne», философско-междисциплинарный такой трактат получился. По итогам продаж он был признан бестселлером, новое издание только что вышло и поступило во многие книжные сети.

Методологически при работе над Carne я опиралась как на личный опыт и материалы исследования, так и на самых разных авторов, от Марселя Мосса, Жоржа Батая, Жана Бодрийяра в области теории потлача, обмена и жертвоприношения, до либертарианских и правоконсервативных философов, экономистов и государственных деятелей (Эрнандо де Сото, Томас Соуэлл, Роджер Скрутон, Людвиг фон Мизес, Хайме Гусман и др.), и на тех авторов, которые так или иначе специализировались на женских темах, начиная с гендерных и заканчивая историко-политическими (Эмили Уайт, Джули Шэйн, Лора Гиллман, Маргарет Пауэр, Луиз Уайт, Нэнси ЛаГрека, etc.)

Из языков владею русским, испанским, английским, отчасти португальским (не успела выучить целиком, тк жила в Бразилии не очень долго, когда как раз собирала материал для Carne, и занималась в основном тем, что бегала от коррумпированных ментов и сутенёров.) Устные русский и английский подзабываю, к сожалению — мало практики.

В Латинскую Америку приехала, когда исследовала индустрию, но так и было задумано — уезжать отсюда я не планировала и с тех пор не передумала.

Как именно у вас формировались правые взгляды? Какие-то яркие события в жизни повлияли ли на это?

Из-за 90-х. У меня там прошло детство. 90-е научили меня верному пониманию свободы и тому, что нельзя ограничивать круг своих интересов. Я перепробовала очень многое и в итоге как-то органично остановилась на правых взглядах. Прежде всего потому, что я прагматик и ценительница личной свободы, а правые идеи предельно прагматичны и ориентированы на ценности личной свободы. Левые идеи романтичны, эмоциональны, а я терпеть не могу лишние эмоции; собственно, от них произошло (и поныне происходит) большинство мировых проблем. Любая пропаганда и мозгопромывка — это всегда эмоции (пропаганда не может быть холодной и расчётливой), любой геноцид — это тоже всегда эмоции, истерика, визг и ненависть плюс мифологическое мышление. Идеи конкуренции, рынка, самостоятельного принятия решений, солидаризма и свободы — напротив, малоэмоциональны, но разумны. Безусловно, многие правые частенько добавляют туда всякую ересь, вроде ужаса перед женским телом или ненависти ко всем темнокожим людям, но это уже их личные проблемы, я за других не отвечаю.

Уго Бансер

Опять же, ориентированность на правые идеи оправдана исторически. Я женщина, и я знаю, что основа свободы — это не «защита со стороны государства» и не яркие лозунги об освобождённой женщине, а естественные права, индивидуальная свобода и собственность. Лозунги всегда можно изменить, а отнять у человека собственность и права гораздо сложнее, особенно если этот человек вооружён и не одинок. Правые в XX веке активно предоставляли женщинам право собственности и вовлекали их в общественные движения. При этом риторика у них была скучной и неинтересной. Ну взять того же Бансера в Боливии. До него там рулили левые, которые красиво говорили, зато женщины мёрли, как мухи и владели какой-то мизерной собственностью. Пришёл правый путчист и военный диктатор Уго Бансер — и количество женщин-собственниц земли в бедных регионах выросло в два с половиной, что ли, раза (в богатых поменьше, потому что там многие женщины и так владели землёй.) То же самое с Сомосами в Никарагуа. Да никто в стране больше них не сделал для женщин и обретения ими субъектности. Сухарто в Индонезии — хрестоматийный пример. До него, при левом Сукарно, цвели феминистские движения, ходили парады с флагами, все дела. Только вот было голодно, действовала адская цензура с духовными скрепами против «западного яда», а вскоре и детишки начали мереть, потому что даже элементарных медикаментов стало не хватать. Лозунгами ведь не наешься и не вылечишься. Пришёл консерватор Сухарто с унылой риторикой «женщина — основа семьи», и тут же, вопреки клерикально-традиционалистскому дискурсу, создал целую страту бизнес-леди, полностью легализовал женскую телесность посредством великолепного кинематографа и вывел страну в региональные лидеры в смысле качества прессы. Индонезийская женщина (по крайней мере, жительница крупного города) стала ассоциироваться в регионе не с бедной домохозяйкой или голодной идиоткой, выкрикивающей на площади лозунги в поддержку тех, кто довёл её до голода, а с работающей, вполне самодостаточной женщиной. Цензура была, но не сравнимая с предыдущей.

Левые не рассказывают, что, например, избирательные права и право на развод женщины в Доминиканской Республике получили при «ужасном ультраправом диктаторе» Рафаэле Трухильо, а в «просвещённой освобождённой Кубе» коммунисты сначала раскидали «шлюх и извращенцев» по трудовым лагерям и перенасиловали сотни девочек, а потом в 2010-е «извинились» за лагеря, типа, «пардон, погорячились». Студентам в странах Латинской Америки или в Испании всего этого не рассказывают, потому что это невыгодно. Левые «просвещенцы» не спешат просветить всех о том, что права женщин в Чили закрепил ну очень правый президент Габриэль Гонсалес Видела, который, помимо этого, провёл впечатляющую урбанизацию. Они также предпочтут повторять за социалистическим пропагандистом Аларконом какую-то дикую ересь про то, что «в Чили при Пиночете сняли всегда два фильма», тогда как именно при Пиночете в Чили произошёл взлёт кинематографа, было снято множество фильмов, в том числе лучшие, по мнению как самих чилийцев, так и иностранных кинокритиков, картины за всю историю страны. Я не хочу сказать, что Пиночет святой, и только благодаря ему это произошло. Нет конечно. Но его политика этому поспособствовала, и в этом он был куда больше патриот, чем Альенде, который слушал кубинцев больше, чем собственных советников.

Я хочу сказать, что левый популизм симпатичный и весь из себя свободолюбивый, но на выходе неизменно получается нищета, контроль, цензура и подавление, а то и лагеря для «шлюх и извращенцев», как на «свободной Кубе» в своё время. Правая риторика чаще всего довольно унылая, но результат обычно получается всем на пользу (есть исключения, конечно, вроде аргентинской и уругвайской хунт.) Ну как «всем» — «профессиональные революционеры», террористы, ультралевые и подобные им категории граждан страдают, конечно, но как по мне, то лучше они, чем все.

В личной жизни я не ограничиваю себя какими-то догматами, у меня своего рода «интегральная» позиция, т.е. я могу работать с любыми политическими силами, от центристов и либертарианцев до ультраконсервативных военных. Однако если говорить о личных предпочтениях, то экономически и политически я сильно правее центра. В плане творчества и личной жизни я сторонница свободы и минимума ограничений. Пусть люди пишут, рисуют, одеваются, снимают кино, пишут музыку и занимаются сексом так, как им угодно. Я и сама, мягко говоря, не традиционалистка.

Для вас ЛА — это потому, что так получилось и вы там живете или же какое-то особое отношение в виду особого планетарного значения ЛА?

Меня невероятно впечатляют политические модели Латинской Америки. Я терпеть не могу этот тотальный, не оставляющий никаких шансов, регламентирующий легистский институционализм, характерный для Европы и уже сейчас постепенно уничтожающий свободу в США (к сожалению, Трамп может только, подобно Атланту, удерживать рушащееся здание американской свободы, но отстроить его заново с естественными правами и свободами и минимумом ограничений уже вряд ли получится.) Меня впечатляет, как в Латине всё быстро меняется и насколько мало здесь значат государственные институты и «стабильность», и это при сохранении совершенно адекватного отношения к собственности и жизненно важным общественным негосударственным институтам и обычаям. Латинская Америка это уникальная земля — носительница «частицы хаоса», которая смогла превратить этот хаос в часть собственной идентичности, сделать его одной из основ собственной изменчивой, но в то же время неизменной в очень широком смысле природы. Это потрясающее место. Если его понять, отсюда уже будет невозможно уехать ни в Европу, ни в Штаты, ни в Японию.

Здесь почти нет «политических комплексов» уровня «правым быть стыдно», или «правый это обязательно про расизм, мораль и пуританство»; здешние модели крайне разнообразны, от вполне цивильного и морализаторского пиночетизма или умеренного правого либерализма, до радикального федерализма, или вообще отмороженных правоанархических narcoestados, где роль государственных институтов выполняли наркокартели, какие-то военные квази-орденские структуры, разнообразные «фаланги» и гражданские объединения. Меня очень заводит католическая солидаристская социология и социология каудильизма как форма такого «мачистского» национал-провиденциализма, местный микс либертарианства и концепции «пробудившегося Цезаря», который вместе с народом и армией восстаёт против засилья бюрократии и «законного» правительства и обрушивает сложившиеся коррупционные управленческие институты. Прелесть этой доктрины ещё и в том, что она основана не на нытье о «слабых, угнетённых и восстании Слабости против Силы в формате священной классовой борьбы», а на силе, гордости и солидаризме. Причём она весьма универсальна и доступна как мужчинам, так и женщинам, если те являются патриотами и носителями здешней культуры и языка.

Я обожаю латиноамериканскую историю и культуру, причём уже довольно давно. Меня интересует культура коренных жителей (например, я потихоньку учу гуарани.) Кроме того, в Латине, в силу слабости институтов и приоритета естественных прав, куда больше свободы, нежели в развитых странах, задушенных бюрократиями, ограничениями и законами. Здесь куда больше «рынка», нежели где-то ещё, что мне очень близко. Даже если государство начинает закручивать гайки и ограничивать рынок — он весь уходит в тень и формирует колоссальный теневой экономический кластер, вдобавок обслуживаемый антигосударственно настроенным и нередко политически мотивированным криминалом, что, в принципе, вызывает исключительно восторг. Здесь идеальный баланс между уровнем «цивилизованности» (медицина, гигиена, качество жизни) и отсутствием или слабостью управленческих-административных, предписывающих и надзирающих институтов. Здесь крайне слабо ощущается влияние этих вот внешних глобальных игроков, которые в XX веке выродили коммунизм и нацизм, и после этого смеют думать, что имеют право вообще кого-то учить жизни и навязывать свои по-прежнему больные и запредельно уродливые «философские дискурсы». Точнее, влияние ощущается, но его очень легко ликвидировать именно в силу динамичности латиноамериканских социально-политических систем. Кроме того, здесь хороший климат, прекрасная еда, классная архитектура, замечательные люди и, повторюсь, свобода и демократия, близкие к идеальному пониманию с моей т.з. Лучшего места я просто не могла найти.

Помимо ЛА меня интересуют Индонезия и Африка, но в меньшей степени, и жить туда я бы вряд ли поехала — слишком уж разные культуры, хотя Нигерию всерьёз рассматривала. Впрочем, Индонезию и Нигерию посетить планирую, первая мне просто очень нравится исторически и культурно (я поклонница индонезийского кинематографа, очень вдохновляюсь тамошними культурными традициями, абсолютно безбашенными и прекрасными), а во второй у меня много друзей, уехавших из стран Латины и США на родину.

Таким образом, я скорее «правая третьемиристка». Европа, например, совершенно не возбуждает, я даже новости оттуда читаю механически и сугубо по долгу службы. Исключение — разве что некоторые страны Восточной Европы (Польша, в первую очередь) и Италия. Канада, Австралия — нет. Штаты… Нууу из-за людей вроде Эйзенхауэра, Никсона или Трампа — да, Трамп это голова, я бы ему палец в рот не положила. Пока был Обама — читать было нечего, ну сидит в Белом Доме очередной клон Джимми «Жертвы Кролика-Убийцы» Картера, ноет о праве мальчиков ходить в женские туалеты, сливает всех приличных союзников Америки и лезет дружить с какой-то отборнейшей сволочью, и при этом всём отвратительно нерешителен. Израиль очень интересен, но мне очень сложно разобраться в тамошней внутренней политике, всё крайне сложно, запутанно и непривычно, а иврита я не знаю от слова «совсем», и потому сразу теряю половину источников информации. Тем не менее, история взаимоотношений Израиля с правыми режимами Латины — это один из моих интересов, у меня уже пара статей даже опубликованы (темы — Израиль, чилийская диаспора и пиночетовская Чили, и Израиль и Гондурас.) В скором времени планирую сделать статью о взаимоотношениях Израиля и Парагвая эпохи Стресснера. Шахский Иран ещё очень высоко ценю, но увы, эпоха ушла.

В чем, на ваш взгляд, состоят основные пробелы в наших представлениях о ЛА? (Не только политических, но и культурных.)

Российские (и шире, СНГшные) представления о Латине — это вообще один большой пробел. Это обусловлено, во-первых, тем, что российская латиноамериканистика — преемница советской, а та, хоть и подходила к изучаемым вопросам весьма основательно с точки зрения фактажа, тем не менее исходила из неверных догматических предпосылок, в результате чего сформировала примитивную картину, в которой «хорошие наши прогрессивные коммунисты сражаются с плохими ихними реакционными хунтами». Советская латиноамериканистика, несмотря на очень похвальные дотошность и щепетильность при подборе материала, породила ряд примитивных стереотипов, на которых до сих пор строится большинство исследований. После разрушения СССР латиноамериканистика на постсоветском пространстве утратила все хорошее, что в ней было (вдумчивость, дотошность, etc.), но не отказалась от старой методологии. В результате получилось нечто неудобоваримое: примитивный анализ на уровне «американские монополии и реакционная военщина жаждут поработить угнетенный народ» плюс недобросовестность и поверхностность. Нормальным считается просто зайти на Лайбрари Дженезис, скачать оттуда пару десятков книг на английском и накатать четыре сотни страниц абсолютно дурацкого текста, который, во-первых, не соответствует реальности, во-вторых, непрофессионален, в-третьих, совершенно не учитывает реальную историю, культуру региона, подменяя их примитивно-универсалистскими фантазиями, а в-четвертых, ставит основной целью не описание исторической или политической истины, а угождение ностальгирующему по СССР читателю или оболванивание студентов-латиноамериканистов.

Для сравнения: я сейчас, помимо всего прочего, работаю над книгой об истории латиноамериканских антикоммунистических и правоконсервативных режимов 1930–2010-х годов, и у меня только к главе о гаитянском режиме Папы Дока около сорока источников на нескольких языках. Чуть больше — к главе о доминиканском режиме Рафаэля Трухильо. Не могу сказать, что я какой-то идеальный образец для подражания, вовсе нет. Но, как мне кажется, работать над исследованием нужно так, как я, или еще более тщательно, но уж точно не более поверхностно. Я уж не говорю о заметках, в которых рассказывается, что Сомоса кормил анаконд и чилийских горных волков оппозиционерами, а чилийская хунта истребила больше ста тысяч невинных, хотя ни анаконда, ни чилийский горный волк не станут есть человека, хоть лоялиста, хоть оппозиционера, а все, что делала правительственная хунта, — это активно восстанавливала порядок, старалась не допустить войны с Перу и сопротивлялась вооруженному коммунистическому террору, который развернулся в Чили задолго до прихода Пиночета к власти, и об этом терроре есть вполне подробные исторические исследования. Ни о каких ста или даже десяти тысячах убитых не идет и речи. Ну как можно фантазии об анакондах и сотнях тысяч трупов в сравнительно небольшой Чили всерьез цитировать в качестве источника по истории Латинской Америки?!

Также замечу, что в русскоязычном пространстве очень распространено покровительственно-колониальное отношение в отношении региона. Если в 50-е это еще хоть как-то было оправдано (хотя, скажем, венесуэльский пересхименизм спокойно реализовал аналог «советского рывка», добавив к нему серьезную и масштабную социальную повестку), то в 2010-е смотрится уже просто карикатурно. Уровень жизни в Латине совершенно нормальный, а уж демократии у нее стоит учиться вообще всем, включая европейцев. Увы, многие люди застряли в прошлом, не имеют ни малейшего представления о происходящем в регионе, а идея ехать сюда, учить испанский и португальский и изучать ситуацию самостоятельно, вызывает у них чуть ли не панику. В результате они просто повторяют советскую пропаганду образца 70–80-х годов и искренне думают, что этот «анализ» работает. На самом же деле он и в 70-е не работал от слова «вообще», потому что невозможно свести сложнейший регион с собственной самобытной социологией, сложной многогранной культурой и уникальными традициями демократии к примитивной лубочной идее «хорошие коммунисты, гордо молчащие в застенках фашиствующей реакции против плохих американских ястребов, держащих склеротический палец на спусковом крючке войны».

Американцы и некоторые европейцы сравнительно недавно осознали, что Латинская Америка постепенно перестает быть объектом, несмотря на попытки этому противодействовать. Она превращается в субъект, в актора мировой политики. Латиноамериканские диаспоры становятся все более влиятельными. Поэтому на английском выходит множество замечательных антропологических, исторических, культурологических и политологических исследований по латиноамериканистике.

Как исправить ситуацию в русскоязычном пространстве — не имею понятия. Полагаю, мои статьи сделали кое-какие подвижки, но в общем я пишу с чисто просветительской целью, а как этим дальше будут распоряжаться читатели, мне не особо интересно.

Право-лево: можно ли судить о степени левизны ментальности населения в тех или иных странах ЛА? Есть ли тут различия от страны к стране?

“Latinos are Republican. They just don’t know it yet” © Рейган.

Почему правые? Да потому, что они в основном антиэтатисты, не доверяют государственным органам, на любом свободном пятачке устраивают местный рынок, не любят платить налоги и в целом стараются существовать «вне» государства, мирясь с ним как с необходимым злом. Очень многие в случае проблем идут не в полицию, а к местным частным структурам, от криминальных до «олигархических». Большинство населения — националисты и христиане. В отличие от Европы, здесь масса радикальных антикоммунистов, причем не только «антитоталитарных», но и вообще выступающих против любых форм левачества. И, в отличие от Европы, где люди подобных взглядов только и могут пройтись парадом вокруг своего загончика, куда их вытеснили бюрократия, «независимая пресса», «прогрессивные партии», «прогрессивное студенчество» и доброжелательные, сугубо законопослушные союзы ультралевых и исламистски настроенных сограждан, в Латине эти антикоммунисты регулярно приходят к власти и вполне умеют выставить против доброжелательных, сугубо законопослушных ультралевых, выступающих в союзе с исламистами и террорнёй, своих доброжелательных, сугубо законопослушных ультраправых граждан в союзе с отставными военными и действующими силовиками. А еще они умеют взять и нанять специалистов для устранения президента, насилующего Конституцию и запугивающего собственное население (я имею в виду не только физические избиения и угрозы, но и демонстративное обезглавливание живых собак, проделанное моралесовскими боевиками из Ponchos Rojos, продемонстрированное по боливийскому ТВ), как было в Боливии, когда на Моралеса готовилось покушение в исполнении группы европейских наемников (впрочем, оно провалилось.) Причем наемники были не людьми с улицы, главным там вообще был ветеран хорватской Войны за независимость и профессиональный боевик, в группе был, если не ошибаюсь, венгр — основатель какой-то парамилитарной группировки, т.е. люди вполне серьезные.

А когда в Эквадоре полиция взяла в заложники тогдашнего президента Корреа и избила его за то, что он авторитарный идиот, который всех достал своим социализмом, тратами бюджетных денег и увеличением собственных полномочий вопреки желанию граждан? Только представьте, какой уровень свободомыслия, неподцензурности и демократии в Латинской Америке.

Другое дело, что в Латине не протестантская, а католическая трудовая этика, более солидаристская, мягкая, жалостливая и располагающая к «южному» варианту коррупции.

В целом, можно говорить, что Уругвай и Аргентина — более левые, а Чили и Парагвай — более правые. Центроамерика в основном вся правая, кроме Никарагуа, где давно уже правит слипшийся комок либералов и сандинистов. В Сальвадоре уже второй президент от Фронта Фарабундо Марти, но это слабо влияет, потому что в Сальвадоре левым и этатистам, помимо гражданского общества, политической оппозиции, бизнеса, части военных и Церкви, мешает еще одна могущественная сила — картели. Т.е. левые там связаны по рукам и ногам, а кроме того, у них еще раньше, во времена гражданской, удалили почти все ядовитые зубы. Колумбия — правая, Венесуэла — левая. Но это все очень условно; завтра в Венесуэле придет правый реваншист и устроит такое, что Колумбия только ахнет, например. В этом прелесть Латины: здесь нельзя построить Единственно Правильное, Нормативное, Регламентированное и непременно чтобы с Диктатурой Закона. Пройдет землетрясение, и все «созданные по европейским образцам» институты провалятся в бездну, а люди устроят карнавал, и красивые девушки будут танцевать, парни будут забиваться татуировками с Распятием и Санта Муэрте, а дети будут топать босыми ножками по горячей пыльной земле и зеленой траве Континента.

В целом, чтобы было еще понятнее: даже «цивильно-левые» страны Континента, вроде Аргентины или Бразилии, гораздо «правее» многих стран Европы. Как в политическом, так и в социально-экономическом, и во внешнеполитическом (иммиграционном) смыслах. Опять же, во многом благодаря слабости институтов, в т.ч. налоговых, и черному рынку, который моментально разрастается, как только государство начинает пытаться контролировать курс валюты или цены на товары. Т.е., даже оставаясь на первый взгляд очень левой, нация просто игнорирует государство и продает все, что нужно, начиная с валюты и техники и заканчивая медикаментами, на черном рынке, вход на который совершенно свободен, по нормальным рыночным ценам.

Насколько велика религиозность обществ ЛА? Интуитивно кажется, что роль Церкви там выше, чем в европейских католических странах, — но так ли это?

Да, роль Церкви здесь гораздо выше, чем в самых религиозных странах Европы (кроме, пожалуй, Польши), и это прекрасно, потому что Церковь здесь играет важнейшую роль: она представляет собой альтернативный государству и конкурирующий с ним институт, который сильно мешает этатистам построить «монолитное институционализированное государство», где каждое слово и каждое действие регламентированы, одобрены и снабжены ярлыком — хорошим, за который положен сахарок, либо плохим, за который положено «гуманненькое» и подленькое, в стиле Европы и либеральных штатов США, наказаньице в виде общественно-медийной травли, исков и лицемерного негодования представителей «государства толерантности и всеобщего благоденствия».

Также Церковь является важным экономическим игроком. При всех колебаниях курса и инфицированности «теологией освобождения», она в конечном итоге играет за капитализм и свободу, и это прекрасно. Хотелось бы, конечно, чтобы она активнее боролась с коммунистическими режимами (в этом смысле даже я, при всей симпатии, уже перестаю понимать нынешнего Папу) и хотя бы слегка почистилась от «теологов освобождения», но… всему свое время, думаю.

Кроме того, Церковь занимается благотворительностью в огромных объемах, очень сильно помогает людям, в частности, по моему профилю, она постоянно спасает женщин — жертв траффикинга, насильно вовлеченных в проституцию, подростков и т.д. Причем помогает она напрямую: девушка приходит за помощью, и ее перевозят в конспиративный хостел, а если угроза достаточно серьезна, то могут вообще увезти в другой регион и спрятать, причем ей предоставят простое, но жилье и какие-то простейшие удобства, например, дадут одежду, посуду и небольшое денежное пособие. При этом Церковь не практикует никакую форму расовой или национальной дискриминации — ни позитивную, не негативную, т.е. если приходит гаитянка — она помогает, если приходит белая — она точно так же помогает. Ни одна правозащитная организация или тем более какой-нибудь бесполезный «отдел ООН по правам женщин» не делают ничего подобного, я в этом неоднократно убеждалась лично. Христа никому не вбивают в голову и вообще беседы на религиозные темы ведут только в заведениях, где лежат наркоманки на ломке, там с ними работают сёстры, помогающие, грубо говоря, избавиться от деструктивной зависимости при помощи религии. ООН же в принципе не делает ничего. В лучшем случае в моей практике (а я, напомню, много лет прожила в адских условиях, то убегая от траффикантов, сутенеров, коррумпированных полицейских и прочей швали, причем нередко вытаскивая с собой девушек; то подвергаясь многочасовым допросам, в том числе с применением физической силы; то плавая на самом социальном дне, где людей возят в багажниках автомобилей) ООНовцы хотя бы выходили на связь и, пожимая плечами, говорили: «Ну а мы-то чем вам можем помочь, обращайтесь в полицию». Где-то не получилось связаться — они просто не брали трубку. В одной из стран, когда я позвонила в женское отделение ООН, какая-то истеричная особа проорала в трубку: «Откуда у вас этот телефон?!» — и в дальнейшем связаться с ними уже не получилось.

Когда же я столкнулась с угрозами меня убить-покалечить-«заставить замолчать» в 2017 году, я, уже будучи человеком весьма известным, вновь столкнулась с очень «эффективной работой» ООНовцев. Я сообщила ряду организаций о своих проблемах. Католические структуры и государственные органы отреагировали в срок от пары дней до полутора недель, предложили конспиративные хостелы, защиту, помощь и даже местный аналог программы защиты свидетелей. ООНовцы через месяц соблаговолили ответить, что свяжутся со мной, — и в итоге так и не связались. Другие международные организации, представленные в Аргентине, вообще ничего не ответили. Зато уверена, что, если бы меня убили, они непременно начали бы делать на этом пиар, цокать языками, писать проникновенные статьи о том, как «очередная храбрая женщина боролась и не смогла победить», и даже, возможно, получать под это дело гранты. Леваки и глобалисты вообще обожают трупы, на них очень сладко наживаться, а в ответ они ничего не могут возразить. Мёртвые — это идеальный электорат для подобных политических сил. Вообще, левачество, «доброе всесильное социальное государство» и глобализм — это своеобразные формы каннибализма, переваривания-унификации до состояния однородной массы, формально состоящей из «уникальных личностей», лишённых какого-либо критического взгляда на вещи, живущих одними эмоциями («мне это не нравится, значит, нужно написать заботливому государству, чтобы оно это запретило») и постмодернистскими суррогатами, и символического жертвоприношения «неправильных» и «не вписавшихся» в этот жуткий процесс переваривания; процесс стерилизации и экспроприации сложного человеческого существа.

Еще о ЛА единстве — есть ли единство культурно-информационное (казалось бы, языковая ситуация благоприятна)? Или, может быть, ЛА в этом плане делится на какие-то культурные кластеры?

Чилийцы — высокомерные трудоголики и умеренные изоляционисты, парагвайцы недолюбливают всех вокруг, и все вокруг не любят их (кроме меня! просто обожаю Парагвай и тамошних жителей, одни из самых надежных друзей), Бразилия тянет одеяло на себя и имеет квазиимперские амбиции в регионе, Аргентина конкурирует с Бразилией и Чили за доминирование в регионе, на Венесуэлу смотрят, как на «больного человека Латинской Америки», и т.д. Нет, единства нет, а в СМИ очень сильны национализм и провинциальность, увы. Безусловно, крупная пресса, вроде La Nación или Infobae, пишет о международных событиях, но в общем тенденции незавидные. Это очень обидно, тем более что в позапрошлом и первой половине прошлого века пресса здесь была весьма высокого уровня, мощные аналитические лонгриды и блестящие литературные очерки были нормой.

«Кластеры» — пожалуй, чисто географические. Чилийцам интересна жизнь в Чили и немного у соседей, колумбийцам — Колумбия и Венесуэла, страны Центроамерики мало интересуются происходящим в странах Южного Конуса. Чем дальше, тем неинтереснее, короче.

Можно ли говорить о единой ЛА элите или в каждой стране это свой, особенный, изолированный слой? Не ощущают ли эти элиты болезненную провинциальность своих обществ, удаленность от центров принятия решений, генерации идей?

Можно. Они постоянно консолидируются, как в экономическом (Тихоокеанский альянс, Меркосур), так и в политическом планах, причем левые, к сожалению, делают это гораздо активнее. Чего стоили только реализованные в XXI веке два политических сценария для Латины — ультралевый, координировавшийся через блок ALBA, там рулили в основном Куба и Венесуэла, и просто левый, где центром была Бразилия, и координировалось это все через Foro de São Paulo. Правые, в свою очередь, еще в 2014-м, кажется, году попытались ответить на это собственным съездом, на котором были военные, политики и представитель Ватикана, я там тоже присутствовала и освещала происходившее. Получилось, конечно, совсем не так масштабно, как хотелось бы. Сейчас в Латине идет умеренно «правый» поворот, но он слишком слабый. Пиньера, Макри, Кучинский — это неплохо, но слабо. Все они в первую очередь либералы, а хотелось бы видеть в лидерах идеологических антикоммунистов и антиисламистов, причем таких, которые не будут стесняться масштабных депортаций и политики нулевой терпимости «по-латиноамерикански» в отношении Кубы, сторонников ALBA, Ирана и особенно разнообразных ультралевых террористов, типа недобитков FARC или парагвайской «армии народа».

Провинциальность они ощущают, конечно, причем как левые, так и либералы. Только им в основном от этого не больно, они этим наслаждаются.

Левые и либералы — это зачастую «колонизаторские» административные управленцы, которым выгодно поддерживать страны и весь регион в целом в позиции объекта. Просто они хотят видеть здесь разных «хозяев»: левые обожают РФ, «антиимпериалистический» исламский мир, а также нередко КНР, и прикладывают колоссальные усилия, чтобы лишить свои страны и весь регион в целом суверенности, независимости и вообще всего и превратить их даже не в «колонии», а просто в подстилки без собственных интересов (в этом плане очень показательна Киршнер, которая в своих стараниях дошла до того, что почти полностью уничтожила аргентинскую армию), а либералы — США, Европу и опять-таки нередко КНР. Это одна из причин, почему я очень настороженно отношусь к либералам и хочу видеть у власти умеренных консерваторов, националистов и правых рыночников, сторонников латиноамериканской интеграции и доктрины идеологических границ. Чилийский Пиньера отчасти подходит под это определение, например, но где-то на треть. Макри — отличный президент, он очень хорошо начал, но сильно завяз в борьбе с инфляцией, сопротивлением среды, традиционным аргентинским противостоянием между профсоюзами, левыми, перонистами, etc.

Работать со Штатами странам Латины нужно, особенно когда там у власти нормальные лидеры, а не Джимми Картер и не Барак Обама; но в первую очередь нужна региональная интеграция, связи с более стабильными партнерами, свободный незарегулированный региональный рынок, накопление внутреннего «интеллектуально-научного капитала» и «идеологические границы».

Роль евреев и отношение к ним и к Израилю?

Евреев здесь редко выделяют именно как «народ, внесший свой вклад». Их чаще всего воспринимают как граждан той страны, в которой они проживают. Безусловно, вклад большой, и культурный, и политический, но он не считается «специфически еврейским». Так же относятся и к русским, и к немцам, и к японцам. Здесь редко имеют место проявления именно деструктивного или «воспаленного», нервного национализма.

Правые в основном произраильские и к евреям относятся нормально (исключения из второй половины прошлого века — аргентинская и уругвайская хунты, сильно инфицированные европейским национал-социализмом и его мифами), левые ненавидят Израиль и топят за Палестину.

В XX веке ряд стран Южной и Центральной Америки был сильно заражен нацистскими идеями, однако большинство от них вскоре избавилось. Другие страны, вроде Доминиканы, Чили и т.д., были изначально ориентированы не на Германию и Италию, а на франкистскую Испанию, Штаты и собственные национальные доктрины солидаристского образца, а потому отвергали расовые и классовые заморочки Гитлера и Муссолини. В результате нацизм и фашизм итальянского образца не просто не прижились там — они вызвали сильную неприязнь. Та же Доминикана при Рафаэле Трухильо принялась активно сигнализировать, что готова принять у себя до ста тысяч еврейских беженцев.

В 70-е отношение к Израилю выкристаллизовалось окончательно. Правые гражданские и военные правительства были за Израиль, даже наиболее отмороженные, вроде боливийских гарсиамесистов, и жестко авторитарные, вроде парагвайских колорадистов времен Стресснера, левореволюционные и левые военные — против. Сейчас традиция продолжается. Бачелет, приходя к власти, сразу же начинает болеть за палестинцев. Кристина Киршнер обожала палестинцев и Иран, прикрывая его участие в антиизраильских терактах на территории Аргентины, Макри моментально разорвал этот идиотский «меморандум» по Ирану и пригласил в страну Нетаньяху. Гондурасский левак Манэуль Селайя терпеть не мог Израиль, правый Пепе Лобо незамедлительно начал делать дружественные телодвижения в его сторону, как только оказался у власти. Исключения из правила встречаются, но это именно исключения.

Вообще, про меньшинства в ЛА — что тут можно сказать, какие-то тенденции в отношениях, специфика?

Другие национальные меньшинства (индусы, китайцы, русские, украинцы, немцы, японцы) представлены в избытке, никто их не трогает.

Сексуальные меньшинства чувствуют себя замечательно. ЛГБТ периодически жалуются, но у них сам стиль деятельности такой, они живут с того, что привлекают к себе внимание и жалуются. Нет, безусловно, в провинциальной Мексике, сельских районах Гондураса или криминальных трущобах у геев и лесбиянок могут быть проблемы, но, полагаю, проблемы могут случиться и в некоторых сельских районах Испании, и в трейлерных парках в Штатах, и в криминальных трущобах Гонконга, и в любом другом консервативном, криминальном или бедном регионе. Т.е. это вопрос нищеты и воспитания, а не специфики Латинской Америки, и решать эту проблему нужно просвещением, благотворительностью и лоббированием сокращения государства, увеличением рабочих и образовательных возможностей для бедных. В крупных городах и тем более столицах столкнуться с какими-то проблемами почти невозможно. Я много раз слышала рассказы об ужасных условиях для женщин (почему-то об этом в основном рассказывают то американки, то европейки, в лучшем случае бывавшие в Латине в качестве туристок или «приглашённых преподавателей», которые не покидали студенческого городка), но даже в Сантьяго и Асунсьоне, городах крайне консервативных и правых, на женщину топлесс или на целующихся девушек реагируют максимум гудками из автомобилей и редкими робкими просьбами сфотографироваться (в первом случае.)

К трансгендерам здесь отношение исторически доброжелательное, их очень много.

И отдельный вопрос: насколько плодотворная тема — русские в ЛА (Парагвай, Уругвай и пр.)? Есть тут что исследовать, повод для особых связей с Россией и т.д.?

Насчет русских здесь я почти ничего не знаю, т.к. не поддерживаю отношений с диаспорой. Знаю, что она есть, но чем живет и дышит — без понятия. Исторически русские, бежавшие от революции и репрессий, сделали весьма значительный вклад в развитие стран Континента, как интеллектуально-научный, так и военный, но это было давно. В Латине есть вроде бы даже целые старообрядческие общины, но, повторюсь, я не общаюсь с ними. К тому же вряд ли у нас найдутся общие темы. В религиозном отношении я далека от старообрядчества, а в бытовом я ориентируюсь в здешних реалиях лучше, чем сравнительно закрытые русские общины.

Насчёт особых связей с Россией. Пока ее руководство будет продолжать советские традиции привода к власти и поддержки левых коррумпированных уродов, типа Мадуро, Кастро и прочих, лично я буду против «официальных связей». По большому счету, я сторонница полного отказа от политического и экономического сотрудничества со странами, от которых исходит угроза красного, исламского терроризма или же другая серьезная угроза безопасности и суверенности для стран Латинской Америки. Прежде всего нужно сосредоточиться на внутрирегиональном рынке, затем на работе с США, странами Азии (Япония, Южная Корея, Таиланд, Индия, Индонезия, Тайвань, etc.), некоторыми странами Европы, желательно культурно близкими, Израилем и странами христианской Африки. Я не озвучиваю каких-то новых идей, все это уже выдвигалось в прошлом веке бразильцами, парагвайцами, никарагуанцами под названием «концепция идеологических границ».

При этом я абсолютно не против сотрудничества с Россией как таковой; в 90-е, например, я бы однозначно продвигала углубление сотрудничества РФ с Латиной, стараясь, конечно, как можно сильнее дискредитировать и убрать «примаковщину» и сильнее продвигая интересы правых, антикоммунистических, антитеррористических (чрезвычайно важных и популярных в 90-е как в России, так и в Латине — например, Альберто Фухимори, фактически победивший ультралевых террористов из Сендеро Луминосо и MRTA, не раз ссылался на российский антитеррористический опыт в Чечне), но в то же время прокапиталистических и «фридомфайтерских» сил.

Возвращаясь к самоопределению: вы считаете себя исследователем, т.е. занимаетесь наукой? или журналистикой, или популяризацией, или еще чем-то – как вы определяете свою деятельность?

Я исследовательница, да, но не уверена, что то, чем я занимаюсь, можно назвать «наукой». Я исследую, как говорится, на собственной коже. Чистая теория мне кажется мёртвой и скучной, опираться на чужие практические исследования можно, но как-то вторично. У меня скорее философский подход: я вживаюсь, погружаюсь в изучаемое пространство, проживаю в нём некоторый период жизни, затем выхожу, отдыхаю, осмысляю и пишу. На 2020-е у меня запланировано ещё одно, не менее экстремальное расследование, например (если обстоятельства не помешают.) Я очень последовательный в своих взглядах человек: если мне нравится неинституционализированность, свобода и прямая демократия, то я уезжаю в Латинскую Америку; если мне нужны политические изменения, я иду в СМИ и влияю на политику; если я хочу что-то исследовать, то иду туда и исследую напрямую, ставя опыты на себе.

Журналистикой я тоже занимаюсь, раньше писала много и для самых разных изданий, сейчас в основном работаю на радио. Свои книги я бы к журналистике не отнесла. Даже первая, Brotes Pisoteados, которая очень лёгкая, это скорее историко-социологическая публицистика. Prolegómenos al libro Carne это вообще сложный философско-историко-социологический междисциплинарный трактат, а Los Cantos de una Rusalka это сборник художественных произведений.

Популяризация… скажем так, я неслабо приложила руку к популяризации латиноамериканистики в рунете, и к популяризации правых идей в испанском и русскоязычном пространствах.

6. Есть ли ощущение миссии?

Нет, не могу такого сказать. Я просто делаю то, что хочу и люблю.

7. Результаты вашей работы( книги, статьи, вооруженные восстания и т.д.)?

Если бы в результате моей работы случилось вооружённое восстание — я бы вряд ли стала распространяться об этом. Но результаты есть, конечно. У меня вышли три книги, одна из которых стала бестселлером в Аргентине; целая куча статей и радиопередач; во время выборов в Аргентине я работала на кампанию Макри, издавала газету, в которую писали правые из разных стран Континента. При этом я делала и распространяла её без всякой поддержки государства, что в такой профсоюзно-этатистской стране, как Аргентина, достаточно сложно. Практически каждую неделю у меня два-три радиоэфира; я эпизодически читаю лекции студентам, сотрудничаю с венесуэльской оппозицией и вообще правыми движениями Континента, консультирую разные организации по теме как политики, так и человеческого траффика.

Есть и обратная сторона успеха, так сказать: регулярно поступают угрозы, в последнее время весьма опасные. Это, конечно, довольно неприятно, не столько потому, что я прям боюсь-боюсь, сколько потому, что неудобно: начинается возня с обеспечением безопасности, конспиративными квартирами, предложения переехать в другой регион, нужно ходить в разные инстанции, показывать скриншоты, подтверждать, короче, муторно.

Как вы живете и работаете: круг общения, из чего состоит поток информации, которым вы питаетесь. Чем зарабатываете на жизнь? К чему стремитесь?

Живу свободно, не особо нормированно. Работаю довольно много. Круг общения — околополитика, представители церкви, ММА-шники, кикбоксёры, спортсмены, военные, силовики, правая оппозиция и молодёжка по всему Континенту, сотрудники и сотрудницы организаций, помогающих девушкам из «низов» социально адаптироваться и избавиться от наркозависимости, проститутки, танцовщицы, антитраффикеры, музыканты (в основном рэперы и дэз/трэш/хэви металеры), околофутбол (у меня родня в руководстве одного из футбольных клубов второго дивизиона), юристы, журналисты, писатели, представители некоторых диаспор, ну и просто друзья из разных социальных слоёв.

Поток информации… раньше я читала много всего по всему миру, сейчас уже не имею такого яркого интереса и работаю в основном по Латинской Америке, в первую очередь по Аргентине, конечно. Информацию беру из СМИ, от осведомлённых друзей и коллег, из книг и интернета.

Прокормиться позволяют околополитическая деятельность и работа, на которую я получаю спонсорскую помощь, кроме того, я работаю на радио и пишу книги, с продаж которых мне идут отчисления.

Стремлюсь к ликвидации уродливых левых режимов на Континенте, созданию единого координационного правого инфоцентра, а в идеале к созданию системы, в рамках которой левые здесь не могли бы прийти к власти. На личном уровне стремлюсь к абсолютно неприличному богатству, чёрному поясу по кикбоксингу и ММА и написанию книги, которая станет моим философским Magnum Opus. Тему я озвучивать пока не хочу, но писать её буду лет семь, наверное.

Часть 2. Carne, полевые исследования, книги

Несколько слов про «полевые исследования» — в каких странах вы их проводили, что именно вы наблюдали и в каком качестве, с какими людьми общались и в каком качестве? К каким годам это относится?

Меня в первую очередь интересовали развивающиеся страны, экономика и социология «низов», поскольку официальная адалт-индустрия в развитых странах более-менее предсказуема; разница заключается лишь в методах её контроля и извлечения из неё профита. Поэтому практическая часть моего исследование в первую очередь касается стран СНГ, Восточной и отчасти Южной Европы, Центральной и Южной Америки. По времени всё началось примерно в конце 2007 — начале 2008. Поначалу я планировала всего лишь написать серию статей о проституции в России, начала было действовать «с наскока», но разочаровалась в теоретических методах и не смогла собрать достаточно подробную информацию, поэтому начала заново, сменив метод исследования. Полевая работа и базовая корректура (приведение ящика бумаг и кучи разрозненных документов в что-то приемлемое для дальнейшей работы с текстом) закончились в 2015 году.

Общалась с проститутками (как из дорогого эскорта, так и индивидуалками, и работницами борделей, и уличными, и насильно вовлечёнными в индустрию), танцовщицами, моделями, порноактрисами, вебкам-моделями, администрациями клубов, борделей, сутенёрами, фотографами, представителями сетевой порно-культуры, держателями студий, полицейскими, людьми, вербующими девушек в интернете, порнорежиссёрами, траффикантами, обслуживающим индустрию криминалом, клиентами. Практически со всеми, с кем можно пообщаться.

В каком качестве… Сам метод исследования подразумевал максимально полное погружение в индустрию. В самом начале я легендировала себя как модель, как аматюрного, так и фетишного толка, затем, когда исследование пошло полным ходом, приходилось на ходу подстраивать легенду под обстоятельства. Презентовалась как профессиональная модель, танцовщица, кастингующаяся порноактриса, ассистентка, путана, фотограф, переводчица, промоутер. Страховалась минимально, через нескольких особо близких друзей и страховщиков, которые должны были оповестить прессу, полицию, моих друзей и адвоката о том, что я, например, пропала без вести или меня увезли в полицию и не привезли обратно, или оказать экстренную финансовую помощь. О технической стороне работы я рассказываю в Carne, так что читатели смогут сами всё узнать, когда книга выйдет.

Немного о проблематике. Для меня, человека со стороны, вроде бы тут все просто — должное формулируется элементарно: 1) человек имеет полное право распоряжаться своим телом, в том числе и оказывать с его помощью услуги другим людям; 2) эта деятельность ничуть не хуже любой другой и потому должна быть защищена законом и государством не хуже, чем любая другая; 3) что в итоге должно исключить недобровольность, принуждение, вымогательство и рабство; 4) в массовом сознании следует воспитывать понимание того, что в нравственном отношении профессия проститутки ничем не уступает профессии продавщицы пирожков. Соответственно, вопрос: чего я не понимаю?

Чисто экономически — да. Т.е. в праволиберальной или минархистской не-консервативной парадигме всё выглядит именно так.

Но существуют ещё и другие «измерения» индивидуального и профессионального бытия, которые тесно связаны с экономикой, но относятся к сферам культуры, социологии, антропологии, психологии, истории и тд.

Прежде всего, чтобы распоряжаться своим телом, человек должен быть обладателем собственного тела, он должен ощущать себя таковым, иметь собственность-на-себя. Обычно это приобретается в детстве, когда ребёнок познаёт мир, свои личностные границы, осмысляет институт собственности и тд. Поскольку мальчиков и девочек воспитывают принципиально по-разному, девочки, выращенные в «традиционном» стиле, не обладают собственностью-на-себя. Их с детства приучают к собственной второстепенности, неважности «ненужных» и «некомфортных» для общества и будущего мужа личностных качеств, ограниченности.

Если мальчики по-прежнему проходят через процессы инициации в мужчины посредством трансгрессивных и, как правило, групповых действий (первый секс, первая банка пива, первая попойка, первая спортивная победа), то подобные попытки со стороны девочек, как правило, осуждаются. Ну банальный пример: сын приходит домой и говорит отцу, что переспал с двумя девушками после того, как отметелил противника на ринге и получил очередной пояс по ММА, и девочка приходит домой и говорит отцу (или матери), что переспала с двумя парнями после того, как отметелила противника на ринге и получила пояс по ММА — реакции, скорее всего, будут разными, и с такими «разницами», формирующими личность и определяющими взаимодействие с миром, ребёнок и подросток сталкивается постоянно. Причём такие реакции исходят не только от родителей, но и от микросоциума, в котором растёт конкретный человек: в школе, внутри тусовки, в интернете. Девочка часто сталкивается с иррациональными, но сильными попытками урезать её личность, подогнать желания под жёсткие рамки (причём не рационально-дисциплинарного типа, как в военных заведениях или спортивных секциях, а иррациональные и оскорбительные) и неадекватно ослабить её реакцию в ответ на агрессию, что является важным фактором в процессе экспроприации женщины и частичного превращения её в «публичную собственность» с бонусной репродуктивной функцией, которой может распоряжаться «община», государство или ещё какой-нибудь коллективистско-репрессивный фантом. Девушка в конечном итоге теряет собственность-на-себя, утрачивает само понимание концепции собственности и самодостаточности, и начинает агрессивно поддерживать коллективистские и этатистские идеологии, поскольку ей сложно существовать без патерналистской направляющей и регулирующей фигуры, она воспитана в парадигме подчинения и агрессивного конформизма, недостаточности-самой-себя, и экстраполирует этот опыт на всех окружающих. Государство экспансивного типа, этатистское, корпоративное, фундаменталистское, левое, или сочетающее сразу несколько моделей, получает от этого значительный профит. Здесь, кстати, кроется ответ, почему так много женщин поддерживали или, по крайней мере, не сопротивлялись различным репрессивным режимам, или поддерживали фундаменталистские «реформы», вроде постреволюционно-иранских, или эрдогановских.

Китти Сандерс на лекции, посвящённой социально-экономическим проблемам индустрии для взрослых и правам женщин

В связи с вышесказанным встаёт сложный морально-философский вопрос: можно ли говорить, что человек, не прошедший через процесс обретения собственности-на-себя, «по своей воле» занимается проституцией? Ведь многие женщины фактически «берут в аренду» свои тела у «коллективного собственника», который ими владеет и обладает моральными правами на эти тела, навязывая им определённые нерациональные требования, идущие вразрез с их личными интересами. Вопрос о добровольности я задаю не с целью продолжить дискуссию в левом ключе, т.е. предложить запретить индустрию для взрослых или криминализировать клиентов, а всего лишь с целью объяснить, что проблемы адалт-индустрии реально существуют, они сложные, травматичные, трагические, имеют далеко идущие последствия и связаны с тем, что женщины исторически редко обладали собственностью, владели собственными телами и зачастую не имели своих «собственнических» и военно-захватнических общественных инициаций и институтов. В результате институты «женской собственности» просто не сформировались; ситуация усугубилась тем, что волну женской эмансипации, и без того длившуюся недолго, плотно оседлали левые, которые воспринимают институт собственности как нечто негативное, должное быть отменённым или по крайней мере сильно размытым. Фактически да, левые «вытащили» женщину из патриархальной модели, в рамках которой она принадлежала сначала родителям, а затем мужу, но не предоставили права на субъектность, просто заменив её непосредственного владельца в лице семьи или мужа на опосредованного и коллективного — власть, всесильное государство. Фактически, левые попросту экспроприировали и «перераспределили» женщин в пользу этатистских институтов, и всё.

Возвращаясь к адалт-индустрии. Исторически, с появлением развитых институтов власти, она нередко становилась инструментом для депривации женщин и приучения их к бессубъектному «служению». Исследуя социально-культурные, экономические и антропологические механизмы, лежащие в основе современной адалт-индустрии, я попыталась доказать, что ей, помимо всего прочего, присущи всё те же архаичные, «деприватизирующие» черты; кроме того, больша´я часть произведения посвящена описанию процессов, посредством которых власть (или её заместитель, с которым власть осуществила power sharing, как это происходит в некоторых странах Африки или Латинской Америки, где боевики различных парамилитарных организаций нередко контролируют большие территории, создавая на них квазигосударственные образования) присваивает, геттоизирует и стратифицирует женщин, работающих в секс-индустрии и превращает саму индустрию в криминальный рассадник.

В «Пролегоменах» и в Carne я предпринимаю попытку частично сконструировать «гуманитарную теорию справа», взяв за точки опоры очень важные темы: положение женщин, адалт-индустрию и право собственности. Опираясь на «социологию низов» и женский вопрос, я постаралась, помимо описания самой индустрии и женщин, задействованных в ней, создать междисциплинарный текст, который бы не просто слепо отрицал мейнстримные точки зрения на индустрию, а вступал с ними в конфликт, деконструировал и усложнял восприятие их носителя.

Насчёт «защиты государством» — здесь всё достаточно сложно. Я не думаю, что государство в принципе может «защитить» любое прибыльное дело, не пытаясь тем или иным способом подмять его под себя. Получение государственной защиты в случае адалт-индустрии тесно связано с легализацией. Легализация это налоги, надзор, контроль, а главное — возможность для государства в любой момент поменять правила игры в одностороннем порядке, поскольку оно обладает фактором тотальности и монополией на репрессии и производство законов. Фактически, современное государство, за редкими исключениями, это разросшаяся и до крайности обнаглевшая «крыша», которая больше вредит, чем помогает. К тому же глупо доверять «защищать» и контролировать проституцию тому, кто даже не веками, а тысячелетиями превращал проституток в мясо, людей третьего сорта, формировал экономические гетто, поражал в правах, поощрял насилие, и по сей день норовит повесить женщинам на шеи то «профсоюзы секс-работниц», которые по странному «совпадению» постоянно возглавляют то сутенёры, то траффиканты, причём это справедливо хоть для развитых европейских стран, вроде Британии, хоть для латиноамериканских, вроде Аргентины. Уповать на государство в деле защиты проституток и вообще женщин довольно бессмысленно, в долгосрочной перспективе женщины проиграют. Логика, институциональная механика и парадигма этатизма не предполагают эффективной защиты ни для женщин, ни тем более для «падших женщин». Можно сколько угодно «пересобирать» государство, но на выходе получается одно и то же, и оно непременно стремится к тотальности, контролю, подавлению, унификации и специфическим формам «социального жертвоприношения» целых групп населения во имя удержания контроля и власти.

Соответственно, моя позиция заключается в том, что слабое или разрушенное государство, не способное сохранить свои «органические монополии», куда выгоднее для женщин. Множество частных охранно-военных компаний, конкурирующих друг с другом (желательно не только экономически, но и культурно-идеологически; так надёжнее), куда эффективнее в смысле защиты, чем централизованная полиция, которая изменит отношение к любой социальной страте, если завтра сменится власть. Банальнейший пример — Куба и Венесуэла, где после свержения тамошних каудильо (Фульхенсио Батисты и Маркоса Переса Хименеса) к власти пришли красные и розовые (коммунисты и социал-демократы) с идеями всеблагого государства, равенства и социальной защиты. Проститутки, модели и танцовщицы незамедлительно оказались на улицах и в борделях-клоповниках, а в худшем случае в лагерях и безымянных могилах. Я хочу сказать, что когда государство начинает вещать о социальной защите, всеобщем благе и диктатуре закона, это чаще всего означает, что оно собирается совершать агрессивную экспансию в частную жизнь граждан и экономику, а потому надо или уезжать, или начинать формировать Сопротивление — в любом случае пригодится.

Касательно исключения рабства и недобровольности через законность и защиту государства опять же не соглашусь. Как в Европе, так и в Латине в тех странах, где проституция частично или полностью легализована, ни рабство, ни недобровольность, ни траффикинг никуда не делись, просто «низшие слои» адалт-индустрии — как раз те, в которых сильнее всего царит насилие и недобровольность, немного «сменили цвет». Проще говоря, в странах с легализованной или близкой к этому адалт-индустрией, на место прежних «унижаемых низов» пришли нелегалки или мигрантки из закрытых геттоизированных этносообществ. В Европе многие девушки из стран Ближнего Востока и Африки вынуждены заниматься проституцией, поскольку их заставляют это делать их собственные парни или даже семьи. При этом они не могут никому проболтаться, потому что в случае огласки семья или община их просто убьёт. В Латинской Америке роль этих беженок и мигранток нередко играют гаитянки, доминиканки, представительницы коренных народов. Гаитянка может терпеть многое, не рассказывая своим, где работает, потому что община очень недоброжелательно относится к проституции. Нередки случаи, когда родители просто продают (буквально) одну из дочерей сутенёру, и это абсолютно невозможно проконтролировать или пресечь, поскольку общины, в которых такое практикуется, зачастую геттоизированы, замкнуты в собственном микросоциуме, многие их члены не имеют документов или находятся в стране нелегально. Сможет ли с этим справиться государство? Да никогда в жизни, только если настанет какой-то абсолютно жуткий тоталитаризм с полным контролем всего и вся. Как с этим справляться? Капитализмом, рыночной экономикой, идеей любящей семьи, проповедью рациональных ценностей, солидаризмом (чтобы коренные жители или доминиканцы не чувствовали себя чужаками второго сорта) и неправительственными структурами.

С нравственным отношением всё сложно. Т.е. нужно понимать, что адалт-индустрия неоднородна, есть крутая танцовщица и модель, дающая шоу с огнём в топовых клубах, а есть уличная проститутка, и обе они являются частью индустрии, и воспринимаются они по-разному. Я хочу сказать, что есть более-менее «однозначные профессии» в индустрии для взрослых, типа танцовщицы (стриптизёрши, шоугёрл, чего-то более экзотического, неважно) — в нравственном отношении профессия танцовщицы «выше», чем профессия продавщицы пирожков, поскольку первая сложнее, требует большего количества профессиональных навыков и выгоднее в финансовом отношении. Танцовщица дисциплинирована, работает над собой (как минимум занимается спортом), как правило читает, пусть и какую-то поверхностную художественную чушь с претензией на интеллектуальность, и в целом её задача сродни задаче художника или скульптора: она создаёт зрелище, которое вызывает умиротворяющие эстетические чувства, сильнейшим образом гасит фрустрацию и в качестве бонуса помогает сохранять семьи. С функцией же продавщицы пирожков, при всём уважении, может справиться торговый автомат. Т.е. если мы исходим из концепции моральности рынка, то занятие танцовщицы весьма нравственно, потому что рынок определяет её доход примерно на уровне среднего класса или чуть выше. Конечно, если ей не мешают работать, закрывая стрип-клубы и выдавливая её на улицу или в бордель, к сутенёрам и рабовладельцам, как это произошло в Аргентине при режиме Кристины Киршнер. Если мы исходим из концепции «самодисциплина и индивидуализм определяют нравственную высоту личности», то танцовщица, опять же, побеждает. И даже с позиций общественной пользы и сложности профессиональных навыков она всё равно победит.

Отмечу также, что огромное количество танцовщиц неплохие психологи и с ними есть о чём поговорить. Безусловно, обсудить с ними особенности латиноамериканской публицистики XIX века, или творчество прерафаэлитов вряд ли получится, однако «разговор по душам» средняя стиптизёрша, скорее всего, вытянет, тогда как продавщица пирожков — вряд ли. Пренебрежительное и обесценивающее отношение к танцовщицам продиктовано иррациональным «дискурсом Отвращения»; в сущности, они не делают ничего «аморального» или преступного. Более того замечу, что, несмотря на бытующее мнение, что они «раздеваются против своей воли», многие из них просто не видят в этом проблемы, и это правильно, потому что сакрализация женского тела это одна из самых вредных вещей, которые только есть. Я, например, вообще не понимаю этой дикости, в том числе в исполнении «защитников прав женщин», которые истерят по поводу того, что всех стриптизёрш принуждают к чему-либо. Не знаю, может, со мной что-то не так, но наличие или отсутствие одежды вообще никак не влияет на мою самооценку. Рационального объяснения тому факту, что мужчина топлесс воспринимается нормально, а женщина топлесс обязательно порождает какие-то дикие крайности — то она «шлюха, прикройся», то «жертва, всё равно прикройся», не существует. Проблема в том, что многие «защитники прав угнетённых женщин» совершенно не знают танцовщиц или моделей, но, как это свойственно всем инфантильным микродиктаторам с избытком эмоций, фрустрацией и знанием, как обустроить мир, лезут делать заявления от их лица, прикрываясь тем, что эти женщины объективированы, а следовательно, сами не соображают, что говорят. В этом «защитники» тесно сходятся с разнообразными фундаменталистами, у которых «грешные и падшие» тоже не имеют права выступать от своего лица — за них будут говорить и их судьбу будут определять высокодуховные люди со светлыми лицами.

С проститутками, особенно уличными и особенно работающими в борделях для нелегалок, сложнее, в силу гораздо более высоких факторов риска, очень распространённого, непредсказуемого и опасного для жизни насилия и реальных психологических травм от секса без желания; там очень, просто чудовищно часто встречаются совершенно разрушенные личности, которые плохо различают границы собственного Я, хорошее и плохое, у них сбиты или отсутствуют морально-этические ориентиры, полностью уничтожена самооценка, ими очень легко манипулировать, некоторые из них воруют и подставляют без малейших колебаний. Многие женщины просто сломлены. С другой стороны, если их не криминализировать, не маргинализировать, не выдавливать в подпольные бордели и в руки торговцев людьми, не сажать, не запугивать или коррумпировать, облегчать им уход с улиц и эффективно разбираться с сутенёрами, то они постепенно приходят в себя, обретают самооценку, нащупывают границы собственной личности, восстанавливаются и возвращаются к нормальной жизни.

Проститутки из дорогих клубов или эскорта в нравственном отношении обычные люди. Да, они более циничные, но не патологически. Они часто очень замкнутые, носят всё в себе, но иногда их прорывает, особенно если бережно подобрать ключ и относиться по-человечески. У них гораздо более потребительское отношение к мужчинам и достаточно холодное к женщинам; однако с избранными женщинами они бывают нежны (чаще всего в итоге получаются поверхностные дружеские отношения.) Психологические деформации там обычно развиваются довольно быстро, но это вполне предсказуемое дело, как и то, что такие девушки часто нюхают и довольно много пьют. Не могу сказать, что это влияет на их нравственные качества каким-то фатальным образом — тяжёлых наркоманок или алкоголичек среди проституток этого класса практически не встречается. В общем… люди как люди, со своими проблемами и со своим представлением о счастье.

Говорить о жертвах траффикинга, секс-рабынях, нелегалках, вовлечённых в секс-индустрию и подневольных обитательницах борделей, полагаю, не нужно: там нет ничего добровольного, это глубоко несчастные и доведённые до состояния равнодушия к жизни женщины, которым нужна серьёзная медицинская и психологическая помощь и длительная реабилитация. Увы, секс-рабство существует, и его довольно много. И да, сбежать из такого борделя довольно трудно, особенно в условиях постоянных изнасилований и издевательств, ломающих личность и деградирующих человека до состояния животного.

С порно ситуация тоже сложная. Подробно ответить здесь невозможно, отмечу лишь, что помимо сильнейшего фактора «деградирующего опубличивания» женщин, обусловленного постоянным ужесточением фильмов и их миграцией в, так сказать, хардкорную сторону (имитация групповых изнасилований, тупой и некомфортный для девушки грубый секс, «не спрашивай ее, чего она хочет, она же шлюха»), там очень часто не соблюдаются даже базовые контракты и постоянно происходят какие-то глухие скандалы с изнасилованиями и действиями против воли актрис даже непосредственно на съемочных площадках — но никто особо не хочет в этом разбираться. Опять же очень распространенный прием в США — в самом начале карьеры посредством психологического давления и угроз (не в стиле «мы тебя убьем», конечно, — скорее, «мы распустим про тебя дурные слухи, и ты больше не сможешь сниматься и оплачивать счета») сломать пару табу, которые называла девушка, чтобы с порога приучить ее к неважности ее мнения и к мысли о том, что контракт никак ее не защитит. Масса порноактрис подрабатывает проституцией, текучка огромная, и ситуация в индустрии уже давно не похожа на golden age of porn. То есть «добровольность» вроде как есть, но бывает так, что по факту она получается какая-то «грязная»: я так тоже умею — прийти к порнорежиссеру с парой крепких парней с татуированными лицами, исключительно вежливо потребовать несколько тысяч долларов и расписку, что он передает их добровольно и с чувством умиротворения, а потом делать невинное лицо и приговаривать, что его ж никто не бил и даже голос не повышал, где недобровольность-то, он же все сам отдал-подписал и так радовался, когда провожал нас до машины. Разгребать ситуацию в порноиндустрии нужно годами, даже если умудриться сделать так, чтобы в этом процессе, в первую очередь, участвовали люди, которые знают все проблемы изнутри и хотят их решить.

Jewels Jade с сыном

Однако важно понимать, что масса актрис снимается в порно добровольно, то есть они по какой-то причине решили зарабатывать деньги таким образом. Они не делают ничего противозаконного, а если отнять у них возможность зарабатывать съемками, вряд ли это хоть как-то им поможет. Конечно, есть масса этически неприятных ситуаций. Если я правильно помню, то Jewels Jade, например, пошла сниматься вместе с мужем-военным, потому что нужно хоть как-то сводить концы с концами. Хороша ли такая ситуация? Да нет, конечно. Стоит ли запретить порно, чтобы у вышеописанной пары «появилось достоинство от прекращения насилия»? Думаю, когда им будет нечем оплатить счета или не на что одеть ребенка в школу, это гораздо сильнее ударит по их достоинству.

Я хочу сказать, что очень важно различать добровольность и наличие желания. Если постоянно обобщать, совершать подмены и путать добровольность, недобровольность, наличие желания, то вы непременно дойдете до обесценивания опыта людей, реально побывавших в рабстве или переживших изнасилование, например. Ведь если 19-летняя девушка, сбежавшая из дома, ведущая суперсвободный образ жизни, забежав в стрип-клуб или придя на студию, чтобы заработать пять сотен и поехать дальше, подверглась изнасилованию, то, значит, реальное изнасилование в подворотне со всеми реальными физиологическими, психологическими и т.д. последствиями — это то же самое, что потанцевать у шеста, а следовательно, «изнасилование — это не так уж и страшно». Ну просто потому, что человек — это существо, которое стремится к комфорту и непротиворечивости. Если дать ему возможность объяснить себе, что изнасилование — это размытая и вполне нормально переживаемая вещь вроде публичного обнажения (для многих людей это не то что не травма, но даже и не экстрим), то он так и начнет его воспринимать, вычеркнув изнасилование из списка вещей, которые его морально или эмоционально задевают. Когда таких людей станет много, останется поздравить тех, кто нагнетал истерию: они окончательно добьются того, что изнасилование станет «непонятно чем, вроде не особо и опасным, но… это ж бабы, они из всего сделают проблему». Жертвы реального сексуального насилия будут очень «благодарны».

Между добровольностью и наличием желания — пропасть. Человек может добровольно пойти в военные, шахтеры, грузчики, что никак не означает, что он спит и видит, как бы погибнуть от пули, задохнуться в шахте или окончить жизнь без позвоночника. Он не хочет травмироваться, погибать, попадать в экстремальные ситуации или даже просто тяжело работать. Но он наступает на горло собственной песне и, проявляя силу воли, работает. По собственной воле, но против своего желания. С порно похожая ситуация. В мире очень мало женщин, которые бы хотели публично заниматься дискомфортным сексом с незнакомыми мужчинами, к тому же входящими в группу риска. Но они перебарывают нежелание и идут сниматься в порно. Ради детей, ради заработка, да просто ради того, чтобы купить автомобиль, — какая разница, это их дело. Это порождает профдеформации, а нередко и психологические расстройства, как работа в шахте порождает заболевания дыхательных путей, а военная служба — ПТСР. Может довести до депрессии, постоянного употребления алкоголя, наркомании etc. А может не довести; очень многое зависит от условий и самого человека.

Оппоненты, конечно, могут предложить более простой вариант — запретить, или задушить налогами. Во-первых, это в первую очередь ударит по женщинам напрямую — они станут меньше получать и резко окажутся по ту сторону закона. Во-вторых, это ударит по ним косвенно: вторжение государства в индустрию породит регуляцию и более «централизованный» и эффективный контроль, ставящий во главу угла отнюдь не интересы женщин или даже владельцев студий. В-третьих, простые этатистские решения, как правило, лечат симптомы, и то временно, но ничего не делают для лечения заболевания. А заболевание, то есть наличие архаических, антиимущественных и экспроприирующих женщин социально-экономических механизмов и «дискурса Отвращения», который порождает «правовую слепоту» в адрес женщин из индустрии для взрослых, нужно лечить комплексно, не торопясь, не пытаясь «оградить людей от неправильных выборов», но пытаясь сгладить последствия этих выборов, и делать всё это желательно с привлечением не столько государства, сколько гражданских организаций, разнообразных образовательных программ и частного капитала.

Моя позиция заключается в том, что простое решение не сработает так, нак нужно. Я считаю, что для достижения полноценного эффекта необходимо декриминализировать, деэтатизировать индустрию, деконструировать культурно-экономический (создающий теневое экономическое гетто, насильственный, экспроприаторский, «опубличивающий» женщин и конструирующий их социальное жертвоприношение) контекст, в котором она существует, покончить с «порноизацией» культуры (а это могут сделать только умеренные правые консерваторы, которым невыгодна общественная ориентация на «культуру» уровня Бивиса и Баттхеда, но которые в то же время сторонники идей приватной жизни и частной собственности, а потому не полезут подглядывать в чужую постель), заниматься просветительской деятельностью, внедрять в индустрию негосударственные институты, от частных охранных структур до тех же организаций, помогающих женщинам, уходящим оттуда, адаптироваться и получить профессию (любую, вплоть до политика или преподавателя в университете, если женщина «тянет» и выдерживает конкуренцию), продвигать самые разнообразные формы образования, повышать эффективность действий полиции (государственной или частно-охранной), жёстче наказывать насильников и нарушителей контрактов, но при этом чётче очерчивать юридическое понятие изнасилования, чтобы избежать его размывания и злоупотреблений (то, что происходит сейчас в Штатах со всеми этими обвинениями «тридцать лет спустя» это шаг к ликвидации презумпции невиновности; голословное обвинение становится чуть ли не «царицей доказательств») и убирать из адалт-индустрии сутенёров, коррупцию, чернуху и фактор человеческого траффика. Тогда она сожмётся до приемлемых масштабов, риски резко снизятся, а криминализировать и геттоизировать будет нечего, весь криминал там будет примерно на уровне «криминала» в среде торговцев марихуаной. Он, конечно, есть, но за травку, которая к тому же декриминализирована, очень редко убивают или насилуют. Сама индустрия в любом случае останется, но её объёмы будут в разы меньшими, она будет более безопасной и не травматичной.

Целиком её ликвидировать не получится. Точнее, можно, но для этого нужно резкое усиление государства, тотальный контроль и всеобщее стукачество. Ничто в мире не стоит таких мер. Буквально ничто, даже всеобщее процветание и абсолютная безопасность.

О своеобразной структуре оформления результатов вашей работы. Пролегомены + Carne. Почему именно так? Какому читателю что адресовано?

Дело в том, что работа над книгой Carne сильно затянулась по целому ряду причин. Во-первых, сменился издатель, а это означает новую коррекцию, новую вычитку, новый контракт и перенесение сроков. Во-вторых, текст сложный и его более 600 страниц. В-третьих, кое-что мне пришлось дописывать даже в 2017-м году — например, главу о ситуации с угрозами. Вообще книга должна выйти в формате двухтомника.

Пока не вышла Carne, издатель предложил мне написать своего рода «философское введение» к ней. Я подумала, покрутила и решила, что это хорошая идея. Писала я её довольно долго, в 2016-м книга вышла в свет, хорошо продавалась, было множество презентаций, интервью, куча радиоэфиров, телеэфиры, и в итоге все экземпляры разлетелись, а книгу признали бестселлером и предложили переиздать. Я добавила туда ещё одну главу, большой эпилог и много фотографий времён своего расследования, в итоге вместо первоначальных 186 страниц получилось 256. Приложением идут несколько моих публицистических статей.

Разница в том, что Carne более масштабная, историчная, подробная; Prolegómenos al libro Carne же представляет собой что-то среднее между философским текстом, либертарианским (не «либертенским», а именно либертарианским) трактатом, культурологическим и частично полевым исследованием. Она более сжатая и… не знаю, просто другая. Описывает проблему иначе и немного под другим углом, что ли.

По большому счёту, текст всегда формирует своего автора в той же мере, что и автор формирует свой текст, поэтому исследование Carne будет ещё долго «аукаться» в разных моих работах. Сейчас, например, у меня в планах ещё одна книга, которая тоже в значительной мере пересекается с моим долгим исследованием, хотя формально к нему не относится.

У вас несколько раз декларируется сутенер как враждебная фигура. Соответственно, вопрос: а как без сутенера? Должен же кто-то заниматься организацией бизнеса, не всякая проститутка захочет и сможет продавать свои услуги самостоятельно?

Сутенёр это реально враждебная фигура, поскольку он представляет собой часть власти, осуществляет контроль и именно он, наряду с коррумпированными чиновниками и силовиками, является фигурой, через которую реализуется коррупционно-теневой формат власти. Сутенёров нередко считают кем-то вроде менеджеров, «агентов», «оптимизаторов», но это ошибка. Менеджер или агент обычно делает то, что выгодно клиенту, и получает свою прибыль с раскрутки последнего. Он не рассматривает клиента как свою собственность, их зависимость взаимна, и между ними есть контракт. Сутенёр рассматривает «девочек» как свою собственность, и никакой прямой зависимости на уровне «ударил девушку — получил срок, или поймал пулю в ответ» не существует, сутенёр доминирует всегда. Про контракты я просто молчу, смешно предполагать, что он будет их соблюдать.

Без сутенёра и сети мелких коррупционеров развитая индустрия в том виде, в каком она существует, теряет смысл — в своём естественном развитии она слишком горизонтальна, спонтанна и хаотична, чтобы сконструировать какой-то серьёзный международный рынок, и одновременно она слишком стигматизирована, чтобы в неё напрямую вкладывали легальные деньги. Вертикализация индустрии, налаживание каналов женского траффика, международные сети — это продукт «теневой жизнедеятельности» государственных чиновников и госструктур, имеющих с неё серьёзный теневой доход, и целой оравы мелких коррупционеров, работающих в иммиграционных структурах, в полиции, и ещё более мелких криминальных подельников, типа сутенёров. К тому же у сутенёра тоже есть профдеформация, которая делает его банально опасным. Эта публика привыкла видеть в женщинах собственность и, даже выйдя из «бизнеса», сутенер искренне недоумевает и злится, когда его не слушают, и склонен к насилию. Морально-этических рамок там вообще нет, и, в отличие от самой сломленной и опустившейся проститутки, у сутенёра нет перспектив их отрастить. Она-то была сломлена окружающей средой, она где-то глубоко понимает, что с ней что-то не так, и она теоретически, в одном случае на десять тысяч, может выкарабкаться. А он не понимает, что с ним что-то не так, посадку в тюрьму или другое наказание за сутенёрство он воспринимает как несправедливость, ошибку. Т.е. чаще всего сутенёр внутренне полностью уверен в том, что он всё делает правильно. В особо диких случаях он может быть уверен в том, что «помогает» женщинам.

Оптимальная реалистичная ситуация, которая гарантирует проститутке безопасность, это формат работы при стрип-клубе. Довольно распространённое дело, танцовщицы танцуют и общаются со зрителями, проститутки зависают у бара. Если у одной из них выезд, клиент расплачивается картой. У клуба есть его данные, если она, не дай Бог, не возвращается или возвращается избитой, полиция будет у него дома и на работе уже на следующий день. Клуб платит налоги, девушки — нет. Другая ситуация — что-то вроде «студии», как для вебкам-моделей. Несколько девушек объединяются, арендуют помещение и нанимают рекламщика и частную охрану (вместо сутенёра, которому они платили даже больше, но получали сплошные риски.)

Все остальные варианты, известные мне, либо репрессивные, тоталитарные, цензурные, и антиправовые, что делает их недопустимыми в принципе; либо нереалистичные.

Считается, что Нидерланды — образцовая страна в плане секс-индустрии. В какой степени она далека от идеала?

Нидерланды это не идеальная страна в плане индустрии; с другой стороны, идеальных, наверное нет. Пара типичных тамошних проблем: страна остаётся крупным европейским траффикерским хабом, несмотря на то, что легализация должна была решить эту проблему; нелегалки и представительницы этнорелигиозных сообществ продолжают работать, не регистрируясь и находясь в крайне сложных условиях, когда нужно балансировать между семьёй, общиной, государством и улицей. Параллельно их вовлекают в смежную нелегальную деятельность — например, распространение наркотиков, помощь в подделке документов, курьерскую работу. Политика мультикультурализма и в корне неверная работа с этнорелигиозными общинами усугубляют обстановку.

Полагаю, нидерландский вариант теоретически мог бы сработать в очень маленькой, благополучной и проводящей очень закрытую миграционную политику стране. Но это просто предположение.

Если совсем кратко: основные результаты.

Практические результаты — скажем так, «взгляд справа» робко, но начал входить в общественную дискуссию. Если бы это не нравилось людям, меня бы точно не приглашали на радиопередачи в разных испаноязычных странах (от Аргентины до Мексики), и вряд ли меня стали бы издавать. Книга отлично продаётся, люди её читают и обсуждают.

Всё это привлекает внимание к проблемам женщин, особенно вовлечённым в индустрию насилием или обманом, или вообще проданным в секс-рабство

Если говорить о выводах из исследования, то их хватает. Некоторые я уже озвучила выше; к сожалению, в интервью нельзя рассказать всё, а выводы требуют не только озвучивания, но ещё и демонстрации того, как автор к ним пришёл; боюсь, эту задачу не получится реализовать в формате интервью.

Поэтому я озвучу лишь один вывод, к которому я пришла в ходе исследования. Он очень важен для меня лично: нельзя рывком изменить ситуацию, даже обладая самыми чистыми намерениями; более того, для изменения нужны такие факторы, как время и постепенное поэтапное просвещение. Если поначалу я, будучи ещё совсем юной, планировала «сорвать покровы» и резко всё изменить, то сейчас я пришла к выводу о том, что постепенное, основательное, подкреплённое философскими, историческими и экономическими тезисами, просвещение, проливающее свет на механизмы, культурные, имущественные концепции и экономико-социальную специфику явления, это самая действенная вещь. Этот тезис актуален как для исследовательской, так и для политической, и журналистской работы.

2018

%d такие блоггеры, как: